— Выбирай, — дядя Лева плавным жестом указал на стол, где уже были разложены инструменты: нож с гравировкой «Семья прежде всего», пистолет с глушителем, шприц с прозрачной жидкостью, даже мамины маникюрные ножницы раздобыли. Дядя продолжил, неожиданно хлопнув меня по плечу, будто я их давний приятель, — ты же креативная, как твой папка.
Что ж, я знала, что этот момент настанет. Я не питала наивных надежд, что всю жизнь буду возиться с цифрами и играть роль леди из высшего общества, потягивая виски на роскошных приемах. У меня с рождения было свое предназначение, свое место в иерархии. Наследница.
И у наследницы дела Дмитрия не было права на ошибку, промедление или дрожащий голос.
Пять секунд я смотрела на орудия для убийства, прежде чем потянуться к изящным ножницам. Они в моей руке были холоднее, чем мрамор в лобби «Эклипса». Перламутр на рукояти отсвечивал розоватым — мамин оттенок. Она носила их в шелковом чехле, подрезала ими нитки на моих платьях, когда я была маленькой.
«У каждой женщины должно быть своё оружие, Викуся», — смеялась она, не зная, как окажется права.
Илья смотрел на меня. Не умолял, нет. В его глазах был вопросы, те самые, что грызли меня с детства:
«Как ты стала одной из них? Или ты всегда была такой?».
Я достала шприц. Знала, что в нём «Веронал-6». Подняла его вверх, выдавливая поршнем маленькую капельку вещества. Оно переливалось на кончике иглы, как маленький бриллиант. Когда-то точно такой же шприц я вонзила в своего кролика под отцовский немигающий взгляд. Не привязывайся.
— Это не больно, — солгала я (себе? ему?), вводя препарат в бедро жертвы. Его кожа покрылась мурашками от моего столь близкого присутствия, а нога дернулась из-за внезапного укола. Боль придёт позже. Когда сознание станет прозрачным, как стекло, а тело обмякнет на стуле. Тогда он даже кричать не сможет, но боль будет съедать его изнутри.
Я не стала вынимать шприц из ноги, получив за это одобрительный возглас дяди.
«Нельзя останавливаться и показывать свой страх».
В моей голове было пусто, прямо как в том эпизоде с кроликом. Еще в детстве моя психика научилась защищаться таким способом – отключать рефлексию, находиться в моменте без оценки своих поступков. В конце концов, если отец говорил, что нужно что-то сделать – это никогда не подвергалось критике и сомнению.
Первая капля крови упала на мой рукав, когда я начала проводить острыми ножницами по щеке мужчины. Я вела стальными лезвиями по коже, повторяя узор родинок, соединяя их между собой, образуя созвездия. Начиная робко, едва царапая, постепенно я погружала ножницы все глубже. Я была искусным, но безжалостным художником, творящим на живой плоти свой кровавый шедевр.
Вопреки творящемуся с его лицом, тело Ильи постепенно расслаблялось на стуле, он буквально повис на веревках, натянувшихся от веса. Я знала, что внутри мужчины сейчас горит и плавится комок агонии. Глаза прикрыты, из горла вырывается скулеж и вой раненного зверя.
Он заслужил. Заслужил?
Я резко встряхнула головой, и непрошенная мысль трусливо сбежала, оставляя в моей голове удивительно сладкое желание причинить больше боли. Глядя, как кровь понемногу струится по исполосованному лицу Ильи, я закусила губу. Как же красиво. Вся эта сцена была настолько сюрреалистична, что вскоре я почувствовала, как мне срывает крышу. Глаза горели лихорадочным восторгом, когда лезвие рассекало кожу — медленно, почти любовно, — вскрывая вторую щеку. Тёплая алая влага потекла по моим пальцам, липкая и живая. Я размазала её по его скуле, рисуя чудовищный румянец, смешивая с потом и дрожью его тела. Илья теперь только хрипел, заглатывая воздух рваными глотками, а я.. я улыбалась — радостно, как ребёнок, нашедший запретную игрушку.