— Антон, ты вовремя, я как раз говорил о состоянии твоей жены. И о том, что мы не можем пустить под откос все наследие нашего дорого друга, Дмитрия Васильева.
— Не смей произносить его имя, тварь! — прошипела я, резко разворачиваясь к дяде. Меня трясло, я подскочила к нему и влепила пощечину.
Голова дяди Левы слегка дернулась, он поморщился и спокойно продолжил:
— Я пытался уладить все мирно, но, как мы видим, Виктория не может держать себя в руках и отвечать за свои действия. Поэтому ее опекуном принято единственно верное решение — принудительное лечение в больнице святого Вита.
Глаза заволокла кровавая пелена ярости, я схватила мерзавца за ворот пиджака и притянула к себе:
— Ты думаешь у тебя все так просто выйдет? Думаешь, я настолько наивна или глупа? Кто подделал подпись на документах, лживый ты кусок дерьма?
За мной раздался голос Антона - спокойный, почти монотонный, разбивающий последнюю крупицу моего самообладания на миллион маленьких капель чистой ненависти:
— Вика, это я. Я подписал документы, как твой ближайший родственник.
Глава 4
Как в режиме замедленной съемки я увидела свои руки, тянущиеся к лицу Антона, желающие расцарапать его лицо. Я тяжело дышала, и впервые в жизни чувствовала почти невыносимое желание причинить мужу боль.
— Охрана! У госпожи Васильевой снова приступ.
Вбежавшие сотрудники взяли меня под локти, обездвиживая. Антон осторожно подошел, с опаской взглянул в мои злые глаза. Его пальцы скользнули по моей щеке, он наклонился, оставляя на щеке легкий поцелуй, и едва слышно шепнул:
— Ты же знаешь, они умеют убеждать…
В его глазах мелькнула тоска. Или мне показалось? Я нервно тряхнула головой – горите в аду, сволочи! Отец, ты всегда был прав. Не доверяй, Вика, не доверяй!
Двое крепких парней в черной униформе охраны отеля меня тащили на улицу под восторженный шёпот репортёров, под возбужденный гул толпы, под тяжёлые, сытые взгляды дядюшек. Я упиралась, лихорадочно думая, как мне выпутаться, пока меня не заперли в клетке без окон. Но что я могла? Злосчастная фотография, она отправит меня если не в психушку, то в тюрьму! Я рычала от бессилия, ковры складывались гармошкой под каблуками. Мне было плевать, как это выглядит для чертовых корреспондентов, они все равно все вывернут наизнанку, но преподнесут новость о сумасшествии наследницы Васильева как можно вкуснее и громче. И назойливый корреспондент тут как тут, с жаром выкрикивал, еле поспевая за нами:
— Виктория, прокомментируйте ситуацию!.. У вас есть план действий?
— Меня подставили, я не виновна, — выкрикнув им вслед.
Перед служебным входом отеля, затерявшимся в тени высоких кипарисов, ждал черный лимузин. Его глянцевая поверхность, словно зеркало, отражала тусклые фонари парковки, а тонированные стекла поглощали свет, превращая салон в непроглядную пещеру. Раньше я обожала эту машину — символ статуса, подарок отца, — но теперь она казалась гробом на колесах. Воздух пахнул осенней сыростью и бензином, а где-то вдали каркала ворона, будто предвещая беду.
Амбалы, двое в черных костюмах, сшитых словно по меркам гробовщика, вцепились в мои руки с такой силой, что кости захрустели под грубым напором. Их ладони, покрытые мозолями и шрамами от давних переломов, напоминали не кожу, а потрескавшуюся кору дуба. Каждый палец — словно стальной трос, обмотанный грубым холстом. Они не просто держали — они выворачивали суставы, будто отрабатывали прием на манекене. От их захвата по коже поползли алые полосы, как от удара плетью.
Тот, что справа, с шрамом через бровь — старым, фиолетовым, будто кто-то провел по его лицу раскаленным гвоздем, — дышал ровно, как автомат. Его глаза, цвета мокрого асфальта, смотрели сквозь меня, будто я была пустым местом. Шрам приподнимал край брови, создавая вечную гримасу легкого презрения. На шее, из-под воротника, выбивалась татуировка: перечеркнутый меч — эмблема частной военной компании, о которой отец когда-то шептался за закрытыми дверями. От него пахло дешевым одеколоном с нотками железа, словно он только что вытер окровавленные руки.