Лесть всегда звучала для меня насмешкой. Я подозревал, что подчиненные столь тонким способом выражают свое презрение. Кроме того, они весьма умело избегали каких-либо конкретных комплиментов, а тем самым и ответственности. А какие унизительные оправдания изобретались для моих промахов! «Откуда было тебе знать, что она воровка?», или «Если б я мог хоть вполовину так хорошо с этим справиться, как ты!», и неизменное: «Уж ты-то повидал свет!», как только я обнаруживал малейшее знакомство с географией.
К счастью, от меня не требовалось соответствовать этому раздутому имиджу, и никто из служащих гостиницы ни на минуту не принимал парадный портрет за истину. Они брали на себя всю работу, а я просто не мешал им трудиться. Я мог допустить одну-единственную ошибку: уволить их. А так они полностью отвечали за все.
Сознавая, что в моем отеле пирамида власти опрокинута, я с тем большим любопытством наблюдал за Каниэлой Дикштейном, который славился своей раздражительностью и тем, что периодически выгонял служащих: рассчитал даже шеф-повара и вынужден был сам командовать на кухне. «Пошел отсюда!» — таков был его всем известный девиз.
— Уволишь одного — другие будут на цырлах ходить, — пояснил он, когда я спросил, как же он справляется. — Надо установить царство террора. — И, сцепив зубы, добавил: — По утрам я всегда просыпаюсь очень сердитым.
«Жемчужина Вайкики» преуспевала не больше отеля «Гонолулу». Там были примерно те же цены, помещения, качество обслуживания — разница заключалась лишь в том, что в «Жемчужину Вайкики» токийское агентство направляло японских туристов, а к нам они не попадали. Зато нас любили местные, в особенности из-за скандальной репутации, которую мы приобрели благодаря Мадам Ма, Чипу и Пуамане, не говоря уже об эксцентричных выходках Бадди.
Дикштейн сам управлял своей гостиницей, а моей управляли работники. Без них я бы пропал, а Каниэла с легкостью избавлялся от любого из своих служащих. Я давал провинившимся и второй, и третий шанс. Одна-единственная ошибка — и человек вылетал из «Жемчужины».
— Наверное, они от этого нервничают? — спросил я.
— Разумеется, — ответил он. — В этом вся соль.
— Мне было бы неприятно, если бы меня кто-то боялся.
— Ну и дурак, — сказал Дикштейн. — Я предпочитаю желтопузых, в прямом и переносном смысле. Только таких и беру на работу. Для меня главное в подчиненном — чтобы он боялся.
— От страха руки дрожат и все на пол валится.
— Ничего, они быстро научатся ничего не ронять, — ответствовал он.
Так мы беседовали с Дикштейном по средам, после его свиданий с Кендрой. А уж как она была запугана — на минуту не опоздает. Соблюдая приличия, приходили и уходили они по отдельности. Обслужив босса, Кендра немедленно возвращалась на работу. Дикштейн после любовных игр был бледен и одутловат, выглядел утомленным, но довольным, как мне казалось. Волосы, еще влажные, только что из-под душа, чересчур тщательно прилизанные, плотно прилипали к голове. Это его старило.
Он порывался заплатить мне за номер, но я отказался от денег. Оказывая соседу услугу, я как бы приобретал некую власть над ним и надеялся однажды получить что-нибудь взамен. Гостиничный бизнес целиком держится на взаимных услугах. Компания, которой принадлежала гостиница Дикштейна, владела и другими отелями — на материке, чего у нас не было. Может, нам с Милочкой когда-нибудь понадобится номер во флоридской гостинице, думал я.
В один прекрасный день свидания прекратились. Благодаря разрыву многое стало известным. Дикштейн больше не заходил в наш отель. Кендра уволилась по собственной инициативе, а не по воле босса — беспрецедентное событие для «Жемчужины Вайкики», где все и вся состояло под контролем Дикштейна. Дикштейн не показывался на глаза. Сложившаяся ситуация явно его беспокоила — ведь это не просто осмелился уйти кто-то из служащих, это сделала его любовница.
В тот самый день, когда Кендра уволилась, Бадди позвонил мне. Новости уже достигли северного побережья.
— Что себе думает этот человек? Он что, не понимает, какой у нас маленький остров?
— Что ты слышал?
— Насчет Дикштейна в платье. Народ толкует всякое.
Сплетня — любимое развлечение у нас на острове. В маленьком городке, население которого в большинстве своем полуграмотно и не читает желтую прессу, скандал густо варится и исходит паром. Сперва до меня доходили только отрывочные сведения, но со временем все выплыло наружу. Кендра отомстила Дикштейну, разгласив его тайну. На несколько недель, если не месяцев, Дикштейн сделался в Гонолулу «персоной нон грата», и на мой отель упала тень его бесславия.