— И много у вас возможностей помогать старшим? — удивился Лайонберг. — По-моему, вы живете в разных мирах.
Его слова ее задели, и ответ прозвучал, как ряд напряженных вопросов:
— Я же говорила вам про столовую? Где я работаю? В Пресной Воде? Их там всегда полно, этих стариков, они как дети с виду, беспомощные, кривоногие, да?
Глаза ее сияли, словно девушка порывалась говорить откровеннее, словно старики пробуждали в ней неукротимое материнское чувство, однако она была гостьей за этим столом, а хозяин слушал молча, будто недовольный чем-то.
— Они выходят из столовой, покачиваясь на своих больных ногах, вроде как вот-вот упадут и на куски рассыплются, — продолжала она, горестно скривив рот.
— В этом мире полным-полно стариков, — заметил Лайонберг.
— Да, но все они разные, — возразила Рейн. — Скажем, у некоторых остеопороз.
Лайонберг невольно усмехнулся, представив себе простодушных, терпеливых больных, которые и читать-то толком не умеют, но знают слова вроде «синдром кистевого сустава», «заболевание периферической сосудистой системы» и «ангиопластика» — знают все это не от излишней учености, а на собственном мучительном опыте.
— Они напоминают мне отца, — сказала Рейн.
Молчание Лайонберга не слишком ее стесняло, она вообще едва ли что-нибудь замечала вокруг, если и восторгалась каким-нибудь из его сокровищ, то самым ничтожным — не воспринимала Джорджию О’Киф и знай себе болтала о цветочках. Ни к чему в этом доме ее сердце не потянулось, и Лайонберг счел бы ее легкомысленной особой, если б она не говорила так о своем отце.
— У него были проблемы с сердцем, — пояснила она. — Ему было шестьдесят два года.
— Господи, это же совсем немного!
Его возглас поразил девушку. Лайонберг в смущении поднес к лицу салфетку, аккуратно прикоснулся к уголку рта, словно промокнув, размышляя при этом, что же он выдал в себе чересчур горячей репликой.
— Я поздний ребенок, — сказала она. — Мне двадцать шесть.
Уже не ребенок, подумал он. Столько лет исполнилось его бывшей жене, когда они встретились, но в лице Рейн не стоит искать знакомые черты: он видел перед собой странное существо — и лицо не такое, и характер, все не совпадает, вплоть до мелочей. Рейн явилась из иного мира, отличалась не только обликом, но и образом жизни. При одной мысли об этом Лайонберг ощутил укол в сердце: так бывало, когда он сталкивался с чем-то чуждым, недоступным, но приносящим кому-то другому не славу, а нечто более насущное — удовлетворение. Это мог быть одинокий ученый, стремящийся к своей цели яхтсмен, нежащийся в гамаке эмигрант, вокруг которого суетится туземка-жена, прожектер, вложивший все сбережения в сомнительную заявку и добывший золото.
— «Время все лечит», — сказала Рейн.
— Мы с бывшей женой остались друзьями, — сказал Лайонберг.
Рейн подняла глаза, удивившись его неожиданной реплике. Что в ее словах навело собеседника на эту мысль? Нахмурилась мучительно: время шло, а смерть оставалась смертью.
— На самом деле вовсе нет, — сказала она.
— Разумеется, нет, — подтвердил Лайонберг.
— «Все к лучшему», — продолжала она.
Лайонберг не сводил с нее глаз. Она продолжала цитировать, голосом обозначая кавычки, подражая, пародируя кого-то.
— «В конце концов все уладится», — сказала она, крепко, словно оружие, сжимая в руках вилку и нож, воткнув их рукоятками в белую скатерть. О еде она забыла. — «Что посеешь, то и пожнешь».
— Похоже, вы с этим не согласны, — сказал Лайонберг.
— Все это вранье. Время ничего не лечит. Вовсе не все к лучшему. И ничего не уладится. Стоит мне закрыть глаза — я вижу перед собой отца и все больше тоскую по нему. А теперь стало еще хуже. Мама начала встречаться.
— Что значит «встречаться»? — уточнил Лайонберг. — Боюсь, я вышел из моды до того, как это словечко в нее вошло.
— Это то, что делаем мы с приятелем.
Она не обратила внимания на его потуги быть остроумным. Говорила угрюмо, пальцы, державшие вилку и нож, судорожно стиснуты. Наконец девушка разжала пальцы, положила приборы на стол, нахмурилась еще сильнее.
— Уж эти мне сервизы!
— Ничего особенного, — покривил он душой. — Как говорится, не обзаводись тем, с чем не сможешь расстаться.
— «Говорится»! — фыркнула Рейн. Ей достаточно было повторить слово, чтобы сделать его смешным.