Исповедники будто носом это чуяли и со страхом отшатывались от нее. Один порекомендовал умерщвление плоти. Антония не поняла, и он повторил: «Умерщвляй свое тело».
Как-то утром, вороша сено в коровнике, она увидела свалившуюся в корзину крысу. Нет, при виде ее крыса не съежилась — это же не мышь, чтобы ежиться. Антония закрыла корзину крышкой, а потом осторожно перегнала крысу в маленькую коробку, которую ей удалось тайком пронести в свою келью.
На Гавайях полно крыс. Антония была знакома с мелкими крысами, живущими на крыше, и с черными обитательницами гавани, но ее пленница принадлежала к незнакомому виду: безволосая, крапчатая, по розовой, туго натянутой коже густо рассыпаны веснушки, хвост словно жеваный, розовее, чем все тело. Крыса воняла, и этот запах привлекал Антонию: он напоминал запах мужского тела. Крыса всегда двигалась, ни на минуту не засыпала. Антония припомнила, что говорил о крысах отец. Ее пленница грызла стенки коробки, но когда девочка кормила ее до отвала, она успокаивалась, только малость дергалась. Антония держала крысу у себя в комнате и отдавала ей корочки хлеба, кусочки мяса, бобы и картошку — всю пищу, какую могла принести из трапезной в складках своей рясы.
Ела она все меньше, худела, слабела, порой падала в голодные обмороки. Монахини замечали, как изнурена юная послушница, как печален ее облик, и полагали, что таковы результаты «умерщвления плоти». Они не догадывались, что голодать и кормить крысу сделалось для нее наркотической потребностью, а постоянное недоедание вызвало лихорадку и сильнейшие галлюцинации, в которых Антонии вновь являлся отец: он требовал, чтобы она опустилась на колени, и сжимал руками ее лицо, вызывая приступ рвоты. Умерщвление плоти оказалось действеннее, чем молитва: молитва лишь представляла ей образ отца, но голод вызывал рвотные позывы, похожие на любовные корчи. Обхватив себя руками, молодая монахиня раскачивалась и стонала в смертельных тисках похоти.
А лысая крыса все жирела, шкура ее блестела и становилась все более скользкой. Лысая крыса — ее единственный друг. Как только послушница переставала молиться, наваливалось одиночество, а крыса утешала ее. Крыса заменяла ей отца и любовника, крыса была наглой и дерзкой, но, пока ее вдоволь кормили, она мирно сидела в своей коробке, как сестра Антония — в своей келье. От каждой трапезы девушка приносила крысе ее долю, но тварь была ненасытна, просила еще и еще. Сестра Антония просовывала ей в клетку свои пальцы, согнув их в суставах, и крыса грызла их до крови. Потом, сложив окровавленные, со свисающими лоскутьями кожи ладони, девочка вновь начинала молиться.
Она превратилась в бледный, истощенный призрак; ноги, скрытые под толстой рясой, иссохли, как палочки, и непрерывно дрожали. Начались мигрени, Антония слепла от боли, но стойко переносила и это, твердо веря, что умирает от любви и что любовь того стоит. Чем больше слабело тело, тем ярче становились грезы.
Голая крыса разжирела, сделалась ленивой, медлительной, чудовищной, едва помещалась в своей коробке.
Однажды, вернувшись после обеда, Антония увидела, что коробка открыта, крышка отброшена под кровать, а крыса мертва: живот у нее был вспорот, и залитая кровью тушка еще больше походила на тот орган человеческого тела, с которым ее отождествляла Пуамана. Расправа еще не закончилась: кошка, убившая крысу, играла с теплым тельцем, кусала и подбрасывала его. Злобная физиономия кошки показалась Пуамане похожей на ее собственное лицо.
Вскоре Пуамана ушла из монастыря и вернулась на Гавайи. Ту кошку пришлось оставить в монастыре, но с тех пор, сказала Пуамана, у нее всегда водились свои кошки.
28. Обнаженные незнакомцы
Как-то на рассвете она случайно зашла в наш кафетерий в плотно облегающем прямом платье, которое ерзало вверх-вниз по бедрам при каждом шаге, отпечатанном хищными шпильками ее туфель. Платья словно не было вовсе — тело проступало под ним, выставленное напоказ. Как многие новички в Гонолулу, она скоро завела ритуал являться к нам после трудовой ночи — здесь, в этом чужом для нее месте, жившем по своему расписанию, она неизвестно почему чувствовала себя в безопасности. То ли она не знала о существовании Пуаманы, то ли плевать на это хотела. Она вообще была странная: нормальные девушки в это время суток ходят только в сопровождении сутенера и денег при себе не держат, а она расплачивалась наличными. И никаких признаков дружка, если только имя «Кобра», вытатуированное в венке между ее грудей — а вырез у платья был весьма глубок, — не принадлежало ее покровителю. На самом деле это имя осталось ей в наследство от уже завершившейся истории: так она звала своего трехлетнего сынишку.