Такса на улице составляла сто долларов, с японцев — вдвойне. Когда они входили в комнату и мужчина раздевался — она сразу же заставляла раздеться, чтобы проверить, не коп ли, — Жасмин требовала еще денег.
— Вчера один парень заставил меня пройти три квартала до его машины. Я ему говорила: «Возьми такси!» — а он не захотел. Я стребовала с него еще сорок баксов за лишнюю ходьбу.
У этой женщины, способной сказать клиенту: «Ты вынудил меня пройти сто ярдов и заплатишь мне еще сорок долларов», было жесткое классовое мышление, достойное активного члена профсоюза. Она полагала, что любая мелочь в ее работе должна быть оговорена и оплачена особо.
— Справедливо, — согласился я.
— На самом деле вы так не думаете, — усмехнулась она.
— У нас уборщики подписывают контракт, согласно которому они не обязаны забираться выше чем на девять футов от земли.
— Заставите лезть выше, заплатите больше. Это по-честному.
Она сразу ухватила суть и со своей стороны добавила, что всегда говорит клиенту, когда тот разденется:
— Хочешь чего-то еще, заплати за это.
Само собой, раздевшийся догола японец, зажимая восставший член в руке, свободной рукой шарил у себя в кармане и протягивал ей хрустящие купюры.
— Руками не трогать! — предупреждала она, когда мужчина тянулся к ее груди, а уж если он касался татуировки, она вздрагивала и говорила: «Ой! Больно! Я только что ее сделала!» — хотя татуировкам было уже несколько лет. Мужчина, само собой, насмерть пугался, и Жасмин ругала его за то, что он обмяк.
Больше всего она дорожила своим временем. Как раз в тот момент, когда я напряженно дожидался ее ответа, она заявила, что ей пора, и пришлось отложить разговор до следующего утра.
Она сидела, покуривая, в своем нелепом платье, в туфлях на высоких тонких каблуках, жесткие, тусклые, сожженные химией пряди волос то падали набок, то вставали дыбом, словно у морского чудища. С первого взгляда всякий мог понять, что перед ним шлюха, и это ее вполне устраивало — всякие там тонкости только время отнимают. Жасмин не признавала этикета, была попросту груба, но резка и груба, как человек, у которого полно дел, как диспетчер в аэропорту. Когда она шла, цокая высокими каблуками, казалось, она отстукивает секунды: тик-так, тик-так.
— А если он захочет тебя пощупать? — спросил я, вспоминая про того японца, который потянулся к ее груди.
— Плевать, чего он захочет. Тут я командую.
Одного из туземцев посадили в тюрьму за милую манеру стрелять в шлюх резиновыми пулями, солдаты то и дело избивали их, их находили убитыми — орудием убийства неизменно служил нож. Жасмин не собиралась это обсуждать — она знала, какой риск сопутствует ее профессии, а говорить тут не о чем. Прожив в Гонолулу два месяца, она приобрела необходимый запас японских слов — с дюжину примерно, — чтобы провести полчаса наедине с голым бизнесменом из Осаки. Дюжины слов вполне достаточно, и мужчины испытывали облегчение, выбравшись из ее комнаты.
Быстрей-быстрей… Спешка убивает желание, нет ничего более враждебного эротике, чем деловитость и суета, но Жасмин словно не догадывалась об этом, а если и догадывалась, то ее это мало волновало: главное — быстрее заработать.
В удачную ночь она приводила к себе шесть-семь мужчин. Мне пришлось заплатить ей почти столько же, сколько платили ей клиенты, чтобы выслушать подробный рассказ про очередную ночь.
Пять мужчин. Вечер начался с одного из тех нахалов, что заставляют идти пешком до своей машины. Она не помнила, белый он был или цветной, откуда приехал, — лишь заметила, что все время волновался: как бы не попасться на глаза полицейским, не потерять машину, ничем себя не выдать. Эрекции у него не было. Жасмин довольно быстро сдалась, денег из него сверх обычной сотни выжать не удалось, поскольку у него не встал, и он ушел, так ничего и не добившись. Вторым стал японский турист, тоже нервничал. Когда она сказала ему: «Руками не трогать», — он дернулся, точно застигнутый врасплох мальчишка. Жасмин села рядом на кровать, спустила платье с плеч, обнажив груди, и еще раз предупредила: руки держи при себе. Она повозилась с ним, сделала свое дело, и он пошел себе, затрусил к лифту, на ходу заправляя рубашку в штаны.
Полночь. Она поправила макияж, посмотрелась в зеркало и снова вышла на улицу. В своих парадных туфлях она казалась неестественно высокой.