Папаша Дэвиса в приступе высокоморальной мормонской ярости вскочил и пинками погнал Фрици прочь из комнаты, восклицая на ходу: «Понятия не имею, что за бес вселился в этого пса! Никогда он таких штук не выделывал!» Фрици, нимало не устрашенный, тут же прокрался обратно с членом наготове и возобновил роман с моей ногой. В результате пса снова прогнали пинками из комнаты, а Вонючка вылетел из гостиной по доброй воле, чтобы отдышаться и посмеяться всласть. Его родитель так и стоял посреди комнаты, качая головой и бормоча: «Вот чертов пес, на хрен! Должно быть, у какой-то суки течка».
Фрици так и не забыл мою минутную неосторожность и очень постарался, чтобы я тоже об этом не забывал. С тех пор всякий раз, когда я оказывался поблизости, он насаживался на меня — невинный объект его ложно направленных эмоций.
В нынешнюю пору моей жизни я могу сказать, что в моих отношениях со слабым полом я допустил несколько таких «моментов неосторожности», которые должны были бы научить меня уму-разуму. Например: никогда не объясняйтесь женщине в любви только ради того, чтобы залезть ей в трусики.
Бадди расправил странички, на которых была напечатана его повесть, и удовлетворенно улыбнулся. Только тут он заметил, что слушатели растерянно молчат.
— Дошла суть? — поинтересовался Бадди. — Никогда не дергай кобеля за член, не то он от тебя ни в жизнь не отстанет.
Мизинчик, сидевшая рядом с Бадди в своем свадебном платье, улыбнулась, но дядя Тони и тетя Мариэль глядели встревоженно, словно подозревая, что за этой историей скрывается еще какая-нибудь мораль.
36. Другая смерть
— Мизинчик приедет через пару недель, как только получит американскую визу. — То ли Бадди захихикал, то ли лед зазвенел в его стакане.
Меня пригласили на семейный обед — Була, Мелвин и все прочие. Бадди вытащил из портмоне полароидный снимок и поднял его над столом: Мизинчик улыбается, не разжимая губ, приложив тонкий пальчик с длинным ногтем к ямочке, образовавшейся на щеке.
— Вот ваша новая мамочка.
Бадди, изрядно опьяневший, откинулся на спинку своего трона. Остальные ели, он пил. Покатал во рту кубик льда, пожевал его, скривившись в зловещей ухмылке, перекатил лед на другую сторону рта с таким звуком, с каким пес грызет кость, всю ее упрятав за раздувшуюся щеку.
Два дня спустя я с грустью вспоминал его забавную рожу: старший из сыновей Бадди, Була, позвонил и, заикаясь, сообщил мне, что отец утонул, отправившись на рыбалку у Большого острова, где жил Эрл Уиллис. Чего-то в этом роде я и ожидал от Бадди, прожигателя жизни. Этого-то и опасался.
— Думаю, папочка хотел, чтобы первым мы известили тебя. Уиллис звонил из Пуны, сказал, они вышли в море, и папочку смыло за борт волной. — Була громко высморкался. — Они его так и не нашли.
— Он считается пропавшим без вести или утонувшим? — уточнил я.
Снова громкий горестный звук — Була сморкается.
— Пропал — значит, утонул!
— Мне жаль, — пробормотал я и тут вспомнил: — А что теперь делать с той филиппинкой, на которой он женился?
Я не мог назвать ее женой Бадди — это было чересчур странно.
— Слушай, — сказал Була, — тут черт знает что, нам нужна твоя помощь.
В голову лезли мифы, страшные сказки: новобрачная прибывает из далекой страны и узнает, что супруг утонул, а она стала хозяйкой в совершенно чужом ей доме.
Встретив в аэропорту девушку в новеньком, но дешевом дорожном костюме, неся к машине ее старый и тоже дешевый чемоданчик, я понял, что не могу обрушить на нее трагическое известие сразу же после девятичасового перелета из Манилы. Благодаря кассете я узнал Мизинчика, хотя в жизни она оказалась стройнее и не такой улыбчивой. Она нервничала, высматривая Бадди.
— Мизинчик Рубага? — уточнил я, отводя ее в сторону.
Слабенькая с виду, усталая, растерянная, какими обычно бывают пассажиры после долгого рейса или внезапно разбуженные лунатики.
— Где Бадди? — спросила она подозрительно, напряженно.
— Вот его сын Була. Он все объяснит.
Була стоял у меня за спиной, сопя так, словно нос у него был забит полипами. Он исходил потом, влажным теплом. Здоровенный малый, но какой-то рыхлый, пугливый, не копия отца, а пародия на него.
Когда я осмелился вновь взглянуть на Мизинчика, лицо ее было серым, кожа покрылась слоем пыли, праха, словно горе вызвало преждевременное разложение плоти. В машине она устроилась на заднем сиденье и просидела все сорок миль, не промолвив ни слова.
— Вот наш дом, — произнес Була, когда я сворачивал на дорожку.
При виде этого дома Мизинчика бросило в дрожь, лицо ее непроизвольно исказилось от страха, однако она вылезла из машины и пошла к главному входу.