– Поэтому я распорядился их открыть.
– Что ж, я бы и сама это сделала, если бы ты не запретил служащим выполнять мои распоряжения.
– Если позволишь мне загладить свою вину…
– Роберт, ты ни в чем не виноват. Мы это уже выяснили.
– И все же позволь сделать тебе приятное. Вот кредитная карточка, можешь пользоваться ею без ограничений.
– Спасибо, – Эрика положила карточку в карман.
– А вечером тебя ждет романтический ужин. С вином, десертом и приятным сюрпризом.
– Звучит заманчиво. Тогда мне нужно ехать, чтобы успеть вернуться к ужину.
Послав мужу улыбку, Эрика встала из-за стола, спустилась по ступенькам и направилась по обсаженной рододендронами дорожке к машине. По мере того, как она удалялась от террасы, ее лицо становилось все более мрачным.
Яростно нажав на педаль акселератора, она рванула с места так резко, что взвизгнули шины, а шедший от бассейна официант с уставленным пустыми бокалами подносом шарахнулся в сторону.
Припарковавшись возле редакции «Вестника Коса», Эрика поднялась на третий этаж и вошла в приемную главного редактора. Секретарша, как и в прошлый раз, набирала текст на клавиатуре допотопного компьютера, периодически поглядывая на рукописный лист, лежащий справа от нее.
– Мне нужен кирие Ксенаксис. Он у себя?
Женщина подняла на Эрику ничего не выражающий взгляд.
– Кирие Ксенакис не сможет вас принять, – сказала она.
– Скажите, что его хочет видеть Эрика Трейси. По важному вопросу.
– Кирие Ксенакис в больнице.
– Что с ним случилось?
Секретарша молчала, и тут Эрику пронзила догадка.
– Он в онкологическом центре?
– Вообще-то я не вправе разглашать конфиденциальную информацию о здоровье сотрудников…
– Прошу вас, скажите! Мне очень нужно его повидать.
– Вы правы, – с неохотой признала женщина. – Кирие Ксенаксис в онкологическом хосписе.
– В хосписе? Хотите сказать, он…
– Я больше ничего не скажу, – секретарша поджала губы. – Извините, у меня много работы.
Эрика вышла из унылого здания на залитую солнцем площадь. Несмотря на пекло, ее колотил озноб. Обхватив себя руками, она пыталась согреться. В ее голове сумбурно метались мысли. Главный редактор говорил, что врачи отводят ему полгода, но Эрика тогда усомнилась в его словах. Всего три недели назад кирие Ксенакис был бодр и – по крайней мере, внешне – выглядел вполне здоровым. Он не производил впечатление тяжело больного, о чем свидетельствовал его взгляд: живой, цепкий. Возможно ли, чтобы меньше чем за месяц с человеком произошла перемена столь разительная, что он попал даже не в больницу, а в хоспис, куда отправляют умирать безнадежных пациентов?..
Хоспис располагался в глубине острова, на значительном расстоянии от побережья и туристических троп. К двухэтажному строению из шлакобетона вела узкая асфальтированная дорога, проложенная между обширными проплешинами поросшей чахлыми деревцами земли.
Оставив машину на пустой парковке для посетителей, Эрика вошла в вестибюль, заранее смирившись с тем, что ничего хорошего ее здесь не ждет. Как и большинство здоровых людей, она относилась к подобным заведениям с предубеждением, невольно примеряя на себя физические и душевные страдания неизлечимо больных. «Неужели у Тезеуса Ксенакиса не нашлось родственников, которые могли бы за ним ухаживать? – думала Эрика. – Медленное угасание на больничной койке, в окружении таких же страдальцев… какой страшный, несправедливый финал».
К ее удивлению, дежурный администратор без лишних формальностей сообщил Эрике номер палаты кирие Ксенакиса.
– И я могу так просто к нему пройти? – недоверчиво уточнила Эрика.
– Ну конечно. У нас ведь не тюрьма, – улыбнулась администратор.
– Разве не нужно спросить разрешение у врача? Вдруг кирие Ксенакис плохо себя чувствует…
– Если пациент временно не может принимать посетителей, мы получаем об этом информацию в режиме реального времени. В данный момент напротив фамилии Ксенакис стоит зеленая отметка – это значит, что ограничений на посещения нет. Комната 210 на втором этаже, по коридору направо.
– Я должна надеть бахилы или что-то в этом роде?
– Нет-нет, – терпеливо ответила девушка. – Проходите, пожалуйста.
Поднимаясь по лестнице, Эрика буквально заставляла себя делать каждый шаг. Она понимала, что непременно должна увидеть главного редактора, но все ее существо отчаянно противилось этому.
Эрика ощущала брезгливость, жалость, растерянность, но над всем доминировал глубинный, первобытный страх. Ей казалось, что невидимые болячки отлипнут от стен и перекинутся на нее, и что когда она выйдет отсюда, то будет уже больна. Правда, это следовало признать, вокруг царила безукоризненная чистота. Не пахло ни выделениями немощных тел, ни лекарствами; не ощущалось даже запаха дезинфицирующих средств, неизбежного спутника всех больниц. Не было слышно ни криков боли, ни стонов (чего Эрика особенно боялась). Двери палат с прозрачными стеклами, прикрытыми опущенными шторками, были плотно закрыты. Никто не нарушало тишины, и Эрика внезапно поняла, что именно это и нужно людям, находящимся сейчас в палатах: умиротворение и покой, чтобы никто не мешал их мыслям и приготовлениям… к чему бы они ни готовились.