Она остановилась возле двери с номером «210» и нерешительно постучала. Никто не ответил. Тогда Эрика повернула ручку и, внутренне подобравшись, вошла.
Первое, что бросилось ей в глаза – больничная кровать с приподнятым изголовьем и штативом для капельницы. Застеленная белым покрывалом, она была пуста. «Неужели он умер?!» – ужаснулась Эрика. Она застыла на пороге, отказываясь верить, что это случилось так скоро.
– Кто там? – раздался мужской голос из-за двери.
Эрика поспешно вошла в палату и закрыла за собой дверь. Ее охватило облегчение: кирие Ксенакис в накинутом поверх пижамы халате, который был явно ему велик, сидел в кресле в углу комнаты и сам с собой играл в шахматы.
– Слава Богу, вы… – Эрика запнулась, вовремя удержавшись от бестактности.
Главный редактор рассмеялся:
– Вы не первая, кто так пугается. Я просил разрешения передвинуть кресла в зону видимости посетителей, но у них тут свои порядки.
Выглядел он гораздо хуже, чем в их первую встречу. Исхудавшее лицо, обтянутое землистого цвета кожей, запавшие в глазницы глаза, горящие лихорадочным блеском, свойственным пациентам в последней стадии болезни. Угадав чувства Эрики по ее лицу, Ксенакис невесело усмехнулся:
– Я сам не ожидал, что сдамся так быстро. Впрочем, нет. Я еще не сдался. Пожалуйста, садитесь.
Эрика опустилась в другое кресло, не сводя с Тезеуса Ксенакиса потрясенного взгляда.
– Вы ведь говорили… я думала…
– Превратности последней стадии. Иногда прогнозы врачей неоправданно оптимистичны.
– Вам очень больно?
– Боль – не самое страшное. Куда страшнее ощущение беспомощности и безысходности. Его, в отличие от боли, не снять анальгетиками. С этим ощущением можно только смириться. Что я и пытаюсь сделать на протяжении последних трех дней, с тех пор как попал сюда.
– Неужели у вас нет родственников, которые могли бы о вас позаботиться?
– Моя жена умерла, а сын живет в Штатах… точнее сказать, формально числится там.
В ответ на удивленный взгляд Эрики главный редактор пояснил:
– Он вирусолог. Бо́льшую часть времени проводит в странах третьего мира: берет пробы воды, купирует вспышки инфекционных заболеваний и творит прочие безрассудства. Моя жена вечно с ума сходила от беспокойства, пока не довела себя до сердечного приступа, ставшего для нее фатальным.
– И больше никого, кто мог бы…
– Младшая сестра живет на одном из соседних островов, но мы практически не поддерживаем отношений. Ну ладно, хватит о моих родственниках. Вы ведь пришли не для того, чтобы говорить о них?
– Честно говоря… – Эрика потерла виски, собираясь с мыслями. – Я не знаю, зачем пришла. То есть, я не думаю, что вы можете помочь. Но…
– Но я единственный, кто верит, что в вашем отеле происходят странные вещи? – со свойственной ему проницательностью угадал кирие Ксенакис.
– Да. Вы и еще Хестия. Когда мы встретились, она сказала, что мое первое впечатление об отеле не было обманчивым, и что мне еще многое предстоит узнать… Тогда я не понимала, что она имеет в виду, но теперь все иначе. Теперь я понимаю.
– Вы по-прежнему видите ту девушку в белом платье?
– С тех пор, как открылся отель, она не показывается мне на глаза. Зато появились другие.
– Другие? – кирие Ксенакис подался вперед, его глаза зажглись любопытством.
– Души постояльцев, погибших в тот злополучный день.
– Души? – переспросил он странным тоном. – Любопытно.
– Души или призраки – не все ли равно, как их называть? Я вижу их, даже беседую с ними…
– И о чем вы беседуете?
– Об отвлеченных вещах, не имеющих отношения к их гибели.
– И у вас не возникает искушения спросить их о том, что тогда случилось?
– Я… – Эрика запнулась. – Я просто не знаю, как это сделать. Там дети… так много детей!