На секунду его накрыла паника. Та самая, липкая, иррациональная, которую он так презирал. Эмоция, что однажды заставила его пойти против протокола, против логики, против самого себя. Эмоция, которая разрушила его мир. Он ненавидел ее. И в этот момент он ненавидел Лину за то, что она вновь выпустила ее на волю. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и уставился на грязные пятна. Ему казалось, что это проступили его собственные, внутренние трещины.
Лина бросила на него взгляд, полный презрения и горького, опустошающего триумфа. Развернулась. И ушла, ее шаги затихли на лестнице.
Виктор остался один. В густой, пахнущей тленом тишине, которую нарушал лишь монотонный, сводящий с ума, безупречно аритмичный звук.
Кап.
Дэн закончил. Последний винтик встал на место с мягким, приятным щелчком. Он нежно протер лакированную крышку проигрывателя мягкой тряпкой, стирая следы своих пальцев. Маленькая, честная, неоспоримая победа. Механизм либо работает, либо нет. Этот работал.
В стопке старых, пахнущих винилом пластинок он нашел то, что искал. Бах. Виолончельные сюиты. Строгая, безупречная, математически выверенная гармония. Архитектура звука. Ничего лишнего. Никаких эмоций, только чистая структура. Он осторожно опустил иглу на дорожку.
Комнату наполнил глубокий, бархатный, вибрирующий голос виолончели. Дэн прикрыл глаза. На одно благословенное мгновение навязчивая, приторная мелодия его собственного хита, вечно играющая в голове, отступила, подавленная неоспоримым гением Баха.
Он не услышал, как подошла Элеонора. Он почувствовал. Воздух за спиной уплотнился. Она стояла рядом, глядя не на него, а в огромное окно, за которым серое, холодное море жевало прибрежные скалы.
— Красиво, — произнесла она наконец. — Структура. Порядок.
Пауза. Дэн напрягся всем телом, ожидая удара.
— Он бы это не оценил.
Дэн молчал. Он отчаянно не хотел знать, кто этот «он».
— Мой сын, — сказала Элеонора, все так же глядя на море. Ее голос был ровным, лишенным интонаций, словно она зачитывала сводку погоды. — Он любил хаос. Шум. Жизнь, которая бьет через край.
Она медленно повернула голову и посмотрела прямо на него. В ее глазах не было ничего. Ни печали, ни гнева. Выжженная дотла пустота.
— Поэтому он так любил вашу песню. Он слушал ее без конца. Особенно в последние дни.
Мир Дэна качнулся и поплыл. Музыка Баха, его убежище, превратилась в отдаленный, бессмысленный гул. Звук его собственного сердца в ушах стал громче.
— Она была последним, что он слушал. Перед тем как…
Элеонора не закончила. Ей и не нужно было.
Его вина, до этого момента абстрактная, профессиональная, вина самозванца перед лицом искусства, вдруг стала конкретной. Осязаемой. Чудовищной. Личной. Он больше не был просто мошенником, обманувшим музыкальную индустрию. Он стал автором саундтрека к чужой смерти. Невольным композитором чужой трагедии.
Он опустил взгляд на свои руки, которые всего минуту назад создали гармонию из сломанного механизма. Теперь ему казалось, что они испачканы в чем-то невидимом, липком и несмываемом. В чем-то гораздо худшем, чем машинное масло.
Ярость гнала Лину вниз по лестнице. Ее трясло. Унижение горело на щеках кислотой. Ей нужно было что-то разбить. Сломать. Заорать. Выплеснуть из себя этот яд, пока он не сжег ее изнутри.
«Комната Тишины».
Она шла туда не за покоем. Она шла туда, чтобы выкричать свою ненависть. Чтобы орать так, чтобы задрожали каменные стены отеля.
Подвал встретил ее холодом старого камня и запахом влажной земли. Тяжелая, обитая серым звукопоглощающим материалом дверь. Ручка повернулась с тугим, вязким усилием. Дверь отворилась с тихим, всасывающим шипением, словно комната выдохнула остатки воздуха.
Лина шагнула внутрь. Повернулась и закрыла ее за собой.
Щелчок замка прозвучал глухо, окончательно.
И наступило Ничто.
Это не было тишиной. Тишина — это всего лишь отсутствие шума. Это было абсолютное, физическое отсутствие звука как среды. Вакуум. Он немедленно начал давить на барабанные перепонки, создавая фантомный звон. Лина открыла рот, чтобы закричать.
Звук застрял в горле. Он не родился.
Она оглохла к внешнему миру. И впервые по-настоящему, до ужаса отчетливо услышала себя.
Глухой, оглушительный рев крови в ушах. Удары собственного сердца, тяжелые и медленные, как удары молота по наковальне где-то в глубине грудной клетки. Тихий, жуткий скрип собственных суставов при малейшем движении.
Черные, поглощающие свет стены, казалось, высасывали из нее не только крик, но и сам гнев, саму ее сущность. Она пришла сюда сразиться, но в абсолютной пустоте врага не оказалось. Виктор с его ледяным голосом испарился. Бывший партнер с его ворованным талантом превратился в тень. Все внешние раздражители, на которые можно было направить свою ярость, исчезли.
Осталась только она. И зияющая, черная дыра внутри. Ее ярость была лишь щитом, тонкой, хрупкой скорлупой, прикрывающей эту пустоту. И теперь щит исчез. Растворился.
Она не закричала.
Сил не хватило даже на вздох.
Она медленно, как во сне, сползла по гладкой, безразлично-холодной стене на пол. Обхватила себя руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. И из ее глаз полились слезы. Беззвучно. Молча. В этом вакууме даже плач не имел голоса.
Столкновение с внутренней тишиной оказалось страшнее любого крика. Монстры, которых она так яростно и тщательно рисовала в своем альбоме, были лишь детскими карикатурами, бледной тенью этого всепоглощающего, безмолвного ничто, которое, как она с ужасом поняла, и было ею самой.
Глава 5: Маски спадают
После слов Элеоноры Дэн больше не мог чинить вещи.
Раньше в этом был его личный, понятный только ему порядок. Каждый выверенный поворот отвёртки, щелчок встающей на место шестерни, тихое гудение заработавшего механизма — всё это было нотами в его собственной музыке тишины. Этот ритуал изгонял другой, проклятый: навязчивую, въевшуюся под кожу мелодию его единственного хита. Теперь убежище стало ловушкой. Слова Элеоноры — «это была любимая песня моего погибшего сына» — вплавили его музыку в чужое горе, превратив случайный аккорд в эпитафию. Он прикасался к остывшим латунным деталям проигрывателя и чувствовал не удовлетворение от законченной работы, а холод и тяжесть надгробного камня.
Он бродил по отелю, как неприкаянный. Коридоры, казалось, вытянулись и стали уже. Скрип половиц под подошвами его рабочих ботинок звучал обвинением. Он больше не искал, что починить. Он искал место, где нет звуков — ни внешних, ни тех, что крутились у него в голове.
Главный холл-обсерватория тонул в вечернем, густом сумраке. Стеклянный купол над головой был глухим, как затянутое илом глазное дно. Единственная лампа под тусклым абажуром выхватывала из темноты остров потёртой мебели: два кресла и диван, оставляя углы тонуть в тенях, плотных, как войлок. Дэн опустился на диван, провалившись в его податливую, пахнущую пылью и чем-то сладковато-тленным глубину. Тишина здесь была не пустой, а тяжёлой, словно старое ватное одеяло, пропитанное чужими снами, чужими страхами.
Его рука, безвольно лежавшая на бархатной подушке, нащупала что-то твёрдое, с острыми углами. Он вытащил предмет на свет.
Альбом.
Чёрная, добела истёртая по краям обложка из искусственной кожи. Он сразу понял, чей он. В памяти вспыхнула паника в глазах Лины, когда он на мгновение замер у её порога прошлой ночью. Это было её. Её тайный, колючий мир.