Мама с папой были очень обеспокоены моим состоянием, все время предлагали каких-то психологов и психиатров.
— Доченька, это ж обычное дело, бывает… что ж ты так убиваешься? — сокрушалась мама, глядя на меня мученическими глазами. — Может, тебе в церковь сходить или в монастырь какой съездить? Вдруг полегчает. Как, как мне помочь тебе?
Папа страдал молча, сжав губы, только потихоньку пил валидол.
— А ведь я его даже уважал… Э-эх… Жаль, что я совсем старый стал, а то двинул бы ему как следует по сытой морде! — однажды вдруг закипятился мой старик. Он никогда раньше не давал меня в обиду.
Родители забрали Ваню с собой на дачу.
В понедельник я вышла на работу, но работать не смогла. Я ненавидела людей. И себя в том числе. Решила пойти к шефу. Он оказался у себя, наш строгий главный врач. Я вошла в кабинет и села на краешек стула.
— Василий Григорьевич, миленький, не могу работать…
— Нет, надо работать. Забыться в работе, взять две смены. Не отпущу! — сердито сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Знаю, у тебя что-то личное произошло, но отгулы дать не могу, ведь ты недавно из отпуска. Работать некому.
Тут он поднял глаза и посмотрел на меня. Видимо, зрелище его совсем не порадовало, он нервно передернул плечами и замолчал.
Я молча сидела на стуле, и слезы градом лились у меня из глаз.
— Дайте мне неделю, только неделю, я потом наверстаю… За неделю я должна снова полюбить людей… — прошептала я сухими губами.
Василий Григорьевич хмыкнул, почесал голову, подергал себя за ухо, вздохнул и… отпустил.
— Иди, только работай над собой. Пей лекарства, это… может, водки выпей, а? — Он болезненно сморщился. — Валерьянку, может, еще пустырник, к бабке какой-нибудь сходи, в церковь… А?
— Я уже целых три недели пью «Прозак» в лошадиных дозах, и он меня не берет, а в церковь схожу прямо сейчас, — пообещала я, умылась, быстро собралась и вышла на улицу.
У меня есть неделя, чтобы снова начать жить.
Рядом с нашим медицинским центром стояла маленькая церквушка, вся в лесах. Ее реставрировали долго и мучительно, и я не знала толком, служили ли в ней.
Слава богу, служили. В храме было темновато и пустынно, только молодая монашка очищала от нагоревшего воска подставки.
— Скажите, а можно поговорить с батюшкой? — прошептала я и отошла в сторонку.
Монахиня кивнула и бесшумно скрылась где-то в глубине храма.
Я совершенно забыла, что на мне нет платка и одета я неподобающе для храма, в брючный костюм. Сейчас на меня налетят какие-нибудь бабульки и распотрошат на части за непотребный вид, а я этого просто не выдержу. Наверное, надо уходить, пока никто на меня не напустился. Но тут мой взор притянула какая-то икона, где был изображен отрок. Он смотрел прямо на меня и не давал уйти. Тело наполнилось теплом, потом я непроизвольно глубоко вздохнула. «Это же икона Пантелеймона-целителя», — вдруг поняла я, и на душе почему-то стало намного легче.
Я поставила свечки за здравие Алеши и за упокой души Ирины Павловны. Жаль, что нельзя ставить свечи за нерожденного младенца, ведь я уже успела его полюбить в своих мечтах.
Помолилась Божьей Матери.
И тут появился батюшка. Он был молод и чем-то похож на рок-музыканта. Во всяком случае, его длинные волосы, перехваченные сзади банковской резинкой кирпичного цвета, наводили на эти мысли. Но в глазах виделся отблеск известной только ему тайны мироздания. Они лучились таким теплом и приятием из-под очков-велосипедов, что даже просто от его взгляда становилось хорошо. Истинный батюшка. Он внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ и сказал несколько не совсем понятных фраз: