Судья долго изучал документы, предоставленные врачом, затем вернулся на свое место. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как бьется крыльями о стекло случайная муха.
— Суд постановил, — раздался гулкий голос судьи. — На основании вновь открывшихся медицинских обстоятельств и явного волеизъявления собственника, в удовлетворении иска Зинаиды Петровны о расторжении инвестиционного договора и продаже имущества — отказать. Органам опеки предписано провести пересмотр статуса опекуна в связи с возможным нарушением интересов подопечной. Дело закрыто.
Сзади раздался дружный, победный выдох бабы Нины и старушек. Зина, бледная, с трясущимися губами, даже не взглянула на адвоката. Она схватила сумочку и быстрым, почти бегущим шагом направилась к выходу, ни разу не обернувшись. Её юрист семенил следом, на ходу застегивая портфель. Они проиграли. Окончательно.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Напряжение последних месяцев выходило наружу, и горячие слезы сами собой покатились по щекам, капая на рукава дедовского свитера. Каштановые пряди окончательно выбились из прически, закрывая лицо.
Арсений опустился на стул рядом со мной, мягко притянул меня к себе за плечи и уткнул лицом в свое плечо, пахнущее хорошим парфюмом и текстилем.
— Всё, Соболева, — тихо, с какой-то непривычной, глубокой нежностью произнес он прямо мне в ухо. — Отыграли. Отель наш. Никто его больше не тронет.
— Наш... — прошептала я сквозь слезы, крепче хватаясь за лацканы его пиджака.
Когда мы вернулись в «Морскую сказку», солнце уже стояло в зените, заливая холл ярким янтарным светом. За окном привычно и громко орали чайки, но этот крик больше не казался мне угрожающим. Это был голос моего дома.
Я подошла к стойке регистрации, где на полке рядом со старым дедовским компасом лежала та самая пожелтевшая фотография. Взяла её в руки, бережно провела пальцем по стеклу, заменяющему рамку. На снимке дед Егор по-прежнему хитро улыбался, глядя в будущее.
— Мы справились, дед, — негромко сказала я в пустой холл. — Мы удержали твой характер.
Арсений подошел сзади, остановился в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел не на фотографию, а на меня — спокойно, собственнически и очень тепло.
— Ну что, партнер, — нарушил он тишину. — Завтра приезжает бригада строителей. У нас впереди тридцать номеров, замена кровли и куча работы. Готова?
Я повернулась к нему, положила фотографию на место и впервые за долгое время улыбнулась абсолютно открыто.
— С тобой, Панкратов? Всегда готова. Пошли пить чай.
Глава 15
Питер встретил меня привычным свинцовым небом и бесконечными пробками на Невском. Но всю неделю, пока я мотался между юридическими конторами, закрывая старые контракты, и жестко разговаривал с отцом, подписывая документы о выходе из семейного холдинга, меня не покидало ощущение... клаустрофобии. Город, в котором я прожил тридцать лет, вдруг стал казаться мне тесной, душной клеткой. На парковках пахло бензином и гарью, а в ушах стоял непрекращающийся гул, от которого теперь раскалывалась голова.
Я забирал свои активы. Всё, что смог вытащить без потерь, чтобы полностью перевести на счета «Морской сказки». Но Соболевой я об этом не сказал. Хотел привезти готовые бумаги.
Когда на седьмой день моя машина наконец преодолела затяжной подъем и выскочила к побережью, небо над морем уже потемнело до цвета спелой сливы. Начинался серьезный шторм.
Я затормозил у крыльца отеля в самый пик грозы. Ветер выл в кронах старых кипарисов, швыряя в лобовое стекло горсти рваных листьев и соленые брызги. Выскочив из машины, я взбежал на крыльцо и толкнул тяжелую дубовую дверь холла.
Лиза стояла у окна. При звуке шагов она резко обернулась. Густые каштановые волосы были растрепаны, в глазах — дикая, смесь напряжения и растерянности. За эту неделю она, кажется, еще сильнее похудела.
— Панкратов... — её голос едва пробился сквозь грохот грома за окном. — Ты... приехал.
— Я же сказал, что вернусь через неделю, Соболева, — я сбросил на пол промокшую куртку и шагнул к ней. — Питерские девелоперы слов на ветер не бросают.
Она не стала жеманиться или задавать глупых вопросов. Лиза просто сделала три быстрых шага и буквально впечаталась в мою грудь, намертво обхватив руками за шею. Я сжал её в ответ, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие лавандой и штормом, чувствуя, как внутри наконец затихает та дурная, выматывающая тревога, что мучила меня в столице. Я был дома.