Когда мы наконец вылезли обратно на крыльцо, я с наслаждением глотнул сырого воздуха.
— Ну что там? — спросил я.
Михаил почесал затылок тупым концом карандаша.
— Фундамент — монолит. Дед её на совесть сажал, тут вопросов нет. Крышу перестелем, хлам я соберу, это по-божески выйдет. А вот трубы — швах. Их в девяносто втором из какого-то металлолома варили. Менять надо всё, от подвала до чердака. Но ты же понимаешь, в какую блуду ты вписался со своими складами?
Я поморщился. Вчерашний вечерний звонок от моих юристов до сих пор стоял в ушах. Региональный памятник. Исторический облик. Экспертиза фасадов.
— Понимаю, — хмуро отозвался я. — Шаг вправо, шаг влево — штраф от Минкульта и предписание вернуть взад как было.
— Во-во, — хмыкнул Миша. — Окна просто так не выставишь, пластик твой хваленый завернут сразу. Двери — только дерево, причем определенного колера. Короче, парень, готовь мешок денег под отчет и вагон терпения. Я могу начать с кровли, на нее жестких допусков нет, а остальное — пока твои контора не разродится бумажками, я пальцем не трону. Под суд из-за твоего ЖК я не полезу.
Мы раскидали смету на коленке, сошлись по ценнику, и Миша уехал на своем дребезжащем «уазике». Я остался стоять на крыльце, тупо глядя на облупившийся фасад «Морской сказки». Головная боль. Чистая, беспримесная юридическая катастрофа. В Питере я бы такой объект за километр обошел. А тут стою, дышу рыбой и думаю, где брать сертифицированную сосну под окна.
Дверь скрипнула. Соболева вышла наружу, вытирая руки полотенцем. Встала рядом, плечом к плечу.
— Ну? — спросила она. — Живой? О чем договорились?
— Крышу он сделает, — я спрятал руки в карманы брюк. — По трубам и фасаду ждем согласования. Твои любимые екатерининские склады нам сейчас всю кровь выпьют. Бумаг будет столько, что можно весь этот отель обоями из разрешений обклеить.
Лиза внезапно тихо усмехнулась. Настолько без злости, что я даже обернулся.
— Я знаю, Панкратов. Три года назад я пыталась выбить грант на реставрацию. Полгода пороги обивала в районе. Мне в лицо поржали и сказали: «Девочка, иди гуляй, у тебя тут памятник, проект стоит как три твоих отеля». Я тогда знатно разревелась за углом администрации. Но у тебя-то зубы поострее. И бабло имеется. Тебе отказывать побоятся.
Я посмотрел на её профиль, на этот дурацкий рыжий хвост. Три года. Одна в этой глуши, без юристов, без бюджетов, против районной бюрократии — и ведь не продала, не бросила, не пустила всё с молотка ради сытой жизни в городе.
— Ну, со мной им точно будет сложнее, — криво улыбнулся я. — Опыт потрошения чиновников у моих парней огромный. Прорвемся, Соболева.
Она ничего не ответила, только как-то странно, пристально на меня посмотрела. Без вчерашнего презрения. Спокойно так. И от этого взгляда внутри почему-то щелкнул какой-то тумблер. Пропало дурацкое желание что-то ей доказывать и гнуть пальцы.
Весь оставшийся день я провел на телефоне. Изгадил весь блокнот схемами, созвонился с тремя проектными бюро, наорал на руководителя юротдела в Питере, заставив его поднять все архивные чертежи по нашему району. Работа шла со скрипом, туго — в этой глуши даже интернет ловил через раз, приходилось выходить на пирс, чтобы поймать сеть. Но к вечеру в голове хотя бы выстроился четкий план действий.
Сумерки упали на побережье как-то разом. Воздух стал холодным, потянуло сыростью. Я сидел на нижней ступеньке крыльца, тупо глядя на экран телефона, когда сзади тихо подошла Лиза. На этот раз в руках у неё были две нормальные кружки с обычным черным чаем. Без этой чертовой мяты.
Она молча села рядом, протянула мне теплое стекло и уставилась на море.
— Устал? — спросила негромко.
— Есть немного, — я сделал глоток. Нормальный крепкий чай, даже сахар в меру. — Отвык я от такой логистики. У нас в городе всё проще: пришел, купил, нанял подрядчика, через полгода сдал коробку. А здесь как в киселе плывешь. Каждое решение нужно согласовывать с призраками девятнадцатого века.
Лиза улыбнулась — мягко так, совсем не по-боевому.
— Зато это настоящее, Панкратов. Твои коробки в городе через двадцать лет устареют и их снесут такие же, как ты. А дедов фундамент еще нас пережит. Чувствуешь разницу?
Я повернул голову и посмотрел на неё. В темноте её глаза казались совсем темными, а лицо — непривычно серьезным. И вдруг поймал себя на мысли, что мне вообще не хочется обратно в Питер. Ни на зум-коллы, ни в офис, ни в свой стерильный бизнес-класс. Мне нормально здесь. На этих скрипучих досках. С этой сумасшедшей девицей.