— Ты не кричи, пожалуйста, дед, а то я тебя боюсь.
— Ну ладно, — внезапно согласился дед и остановился. Внучка ушла. Дед немедленно заскучал.
— Сестра! — воззвал он к флегматичной толстушке на посту. — Как же мне опорожниться? Третий день непорядок.
— Сейчас вам принесут слабительное, — пообещала сестра.
Слабительное принесли скоро. Сев в кровати, дед жадно заглотал его.
— Вкусное, — неожиданно похвалил он. — Сладенькое.
«Э-э, ребята, — с некоторой настороженностью подумал я. — Судя по всему, на вечер планируется буйный сёр».
В дверях остановился доктор лет сорока и внимательно посмотрел на смутьяна.
Дед тоже пристально посмотрел на него и сообщил:
— А тебе на пенсию пора.
Удивлённый доктор ушёл. Старина между тем продолжал резвиться.
— Имей в виду, — приветственно закричал он санитарке, — я выпил той самый… пурген! Готовьсь! Чтоб пришла и убрала!
Внезапно он притих и расслабился. Я насторожился ещё больше.
«Дедушка сегодня в ударе, — думал я. — Ох, чувствую, бомбанёт сейчас».
Катарсиса, однако же, не случилось, и старик изрядно помрачнел. Началась старая песня о том, что его обкалывают дирмедролом, врачи изверги, а лекарства эти ничего не стоят.
В соседней палате разорялась бабка. Она упрямо утверждала, что сегодня не воскресенье, а вторник, и потому её здесь держат незаконно. Медсёстры были менее лояльны к ней, чем к дедушке, потому что, в отличие от него, она успела закакать незнамо какую по счёту простыню, и довольно мрачно советовали старухе заткнуться. Она, разумеется, советам не внимала.
Дед же теперь был настроен печорински. «Болит», — бубнил он. — «Нога болит, которой нема! Как такое может быть? И как я теперь на лисапете буду ездить?»
Любимица его сдала смену, и он окончательно впал в ипохондрию. Когда пришли медсёстры с вечерними уколами, он захныкал и принялся щипать их за руки.
— Фу, как не стыдно, — увещевал его я со своей кровати. — Что это вы, в самом деле, как в детском саду. Нехорошо.
Сёстры улыбались. Значит, щипался он не сильно.
Будни
В восьмиместной (а лучше сказать восьмикоечной: затевалась она явно не как восьмиместная) палате возлежат на равноудалённых кроватях три бонвивана: я, Хромой и Бегемот. Бывалые пациенты, перележавшие здесь древних стариков, мы заслужили этот, увы, преходящий, комфорт. Ощущение такое, что мы знаем друг друга очень долго. Мы симпатизируем друг другу. И главное — мы умеем друг другу не мешать.
В коридоре топот: отлавливают бабку, которая не хочет выписываться. Медсёстры, санитарки, сын родной — интеллигентного, кстати, вида мужчина. «Не пайду! Я ешчо плохо сибя чуствую. У мяне вушах шумиць», — разоряется бабка. Из дальнейших прений выясняется, что без обеда она уж точно никуда не уберётся. Персонал идёт на уступки. Еду бабке торжественно несут в палату.
Бегемот — мужчина очень крупный и очень добродушный. По профессии он конструктор комбайнов. Когда он попал сюда с верхним давлением в двести восемьдесят, то был растерян и находился в угнетённом состоянии духа. Честняга, трудяга, хороший человек и любитель покушать, он явно не привык разлёживаться по больницам и поначалу даже несколько оробел. Но сейчас освоился замечательно.
«Кардиология! На обед!» — ревёт Бегемот на всю палату, стуча по столу ложкой. Без трапезного зова от Бегемота не обходится ни один приём пищи. Покушав, он догоняется индивидуальным «доппайком» из холодильника, опрокидывается на спину и храпит, мечтая о том, как выйдет на волю. Потому что, несмотря на то, что он неплохо здесь прижился, Бегемоту очень хочется домой.
Когда он наконец получил свой бюллетень, то буквально вальсировал по коридору от радости.
Хромой, напротив, уходить не хочет. «Сегодня точно выпишут», — каждое утро с опаской говорит он. Ему нравится валяться на скрипучей койке, бездействуя и блаженствуя. Лукавый мужичок, горьковский персонаж, воплощённая лень, он отлично смотрелся бы на берегу Волги с арбузом в руках.
Когда Хромой появился, я подумал, что он зануда. Он без конца жаловался на разнообразные неприятные ощущения и повествовал о своих многочисленных болезнях. «Бля, подпирает. Вот здесь подпирает и подпирает бля. А у меня, бля, инфаркт головного мозга. Не инсульт бля, а именно инфаркт». Этой экзотической болезнью он особенно гордился. Ещё отчего-то гордился тем, что принимает варфарин.
Но это была всего лишь часть имиджа. Дело в том, что, всеобщий любимец, благостный, покладистый и дурашливый, Хромой является асом пребывания в больницах. Валяться день и ночь на полатях, ни на что не претендуя и не принимая ни от кого претензий, с перерывами на перекур — идеальный образ жизни от Хромого. Так что ныть о болезнях — его идеологическое кредо, его profession de foi, как говаривал в известном фильме персонаж Пуговкина.