Вечером Хромой просит меня померить ему давление. Вообще-то давление он может измерять в любое время на посту у сестричек, но ему не нравится, что они всегда намеривают ему сто двадцать на восемьдесят. Поэтому он притащил из дому прибор. «Сто двадцать на восемьдесят», — объявляю я Хромому, закончив процедуру. — «Не может быть. Тебя не было, я сам мерил, верхнее было сто шестьдесят. Давай ещё раз, а?»
Как-то его по большому блату увезли в престижный медицинский центр и всесторонне обследовали. Результаты привезла жена. «Доктор сказал, что у тебя очень хорошие анализы», — объявила она. Хромой помрачнел. «А сахар?» — «В норме». Хромой тяжело задумался. — «Эритроциты?» — спросил он через некоторое время с надеждой.
Он при этом человек органичный, неплохой мужик, со своеобразным чувством юмора, и неизменно ровный. Он записной хитрован, но хитрость его самодостаточна и никому не приносит вреда. Язык у Хромого без костей, и он постоянно плетёт всякую чушь, благодушно и на удивление ненавязчиво. Пару раз кивнёшь, улыбнёшься и занимаешься своим делом. Он тоже улыбнётся и дальше погнал.
В той, альтернативной, жизни у Хромого пасека. Меня всегда интересовала удивительная жизнь пчёл, и я решил расспросить об этом специалиста. Получить полезную информацию. Уж этот-то любитель поговорить наболтает с три короба, надеялся я, успевай только запоминать! Ничего, запомним, времени хватает. Хромой наболтал действительно с три короба и с большой охотой, но разобрать в его лекции можно было разве что классические бля и нах. С полчаса я пытался расспрашивать и уточнять, потом оставил надежду что-либо понять.
Вернусь, однако, к Бегемоту. Подобно мне, он прошёл в этих крашеных стенах неизбежный путь от уважения чужого личного пространства и почтения к сединам до самой разнузданной геронтофобии. Сначала, как я уже говорил, этот деликатнейший человек чувствовал необходимость демонстрировать безупречную вежливость и феноменальную покладистость в ответ на любые хамские выпады и старческие причуды.
Когда гнусные геронты в палате рассуждали о том, что ему надо убрать этот противный живот, он лишь застенчиво улыбался и уклончиво отвечал «не знаю» в ответ на вопрос, сколько же он такой толстый весит. Он уступал нагло прущимся пожилым хамам место повсюду, куда они нагло пёрлись — от столовой до процедурных кабинетов. Перед тем, как идти в душ (внимательный читатель помнит, что, помимо автора, Бегемот единственный ходил в душ регулярно), он с десяток минут готовился морально, зная, что к нему, голому, туда не раз вломятся дерзкие старухи, ведь ни в клозетах, ни в душевых Отеля нет защёлок — опасаются, что сомлеет какой-нибудь пациент и отдаст концы, пока реаниматоры будут дверь ломать.
Потом наступил нравственный перелом. Думаю, случилось это тогда, когда, багровый, Бегемот вбежал в палату и закричал:
— Да чтоб их чёрт побрал, этих старух! Невозможно! Сидишь, понимаете, на толчке, она открывает дверь и просовывает голову. Я говорю, закройте дверь. Смотрит! Закройте дверь, говорю! Она закрывает, гасит мне свет и уходит.
Вздохнув, я посоветовал в таких случаях сразу слать нах, или в крайнем случае вон.
— Правила хорошего тона с ними, к сожалению, не работают. В школе нас учили, что волшебное слово — «пожалуйста». Детей всегда обманывали, начиная с ханжеской и насквозь лживой истории об аисте. На самом деле, волшебное слово — «нахуй». Вот если бы вы ей сказали «нахуй пошла», она бы сразу послушалась. В крайнем случае, «пошла вон», она всё-таки леди. Что поделаешь, она так воспитана, что реагирует вовсе не на «пожалуйста». Эта же бабка, что гойсает в мужской сортир, например, загораживала мне дорогу в душ, потому что он находится рядом с сортиром женским. Её как в чувство привести было? Только послать.
Бабка, кстати, убежала тогда к товаркам, тусовавшимся в холле, и оттуда долго раздавались вопли об её подлом обидчике, мужчыне в красной рубашке. Когда я проходил из душа через холл, слышал их шуршание: «мужчына в красной рубашке… мужчына в красной рубашке…»
Я до сих пор задумываюсь над тем, что говорил Бегемоту, и вижу в справедливости своего тезиса безысходность. Хамство неискоренимо, победоносно и неизбежно. Всего два, слившихся в одно, грубых слова, всего несколько дополнительных букв к исходным, — и совсем другой эффект для сермяжного уха. Трижды отвратительное вам, интеллигенту, магическое заклинание «нахуй» убеждает простого человека в серьёзности и чистоте помыслов произносящего. Сам простой человек пользуется этим ключиком легко и безо всяких моральных колебаний.