Наступил вечер воспоминаний.
— Время было не то что интересное, а очень интересное. Нихуя жрать не хватало, — говорил, по-прежнему расхаживая, старый мушкетёр, отдавая должное временам империи цезаря Никиты. — Только монпансье и пряники блять медведьки-хуедьки. Этого более чем дохуя, от мяты аж скулы сводило. Ситро блять охуеть вкусное, с конца уже капает, а пьёшь. Камбала стабильно сорок шесть копеек, рубль два килограмма. Пиво настоящее, а не эта хуйня.
Мечтательно помолчав, он продолжил:
— Девятнадцатого августа у людей начинали только краснеть помидоры. На спас. Не пырскали и не хуирскали.
Сделал ещё более продолжительную паузу и подвёл неожиданный итог:
— А на самом деле всё кругом однотипность.
Я посмотрел на Атоса. Едва заметная улыбка согласия играла на его бледных устах.
На следующий день, всполошив медперсонал, Портос ушёл в самоволку. Вечером он принёс Атосу подарок.
— Вот, смотри, специально для тебя, — с гордостью сказал он, протягивая новорождённому небольшой синий предмет. — Ручка. Итальянская. Самая лучшая!
Кавалеры Ордена Трёхлитровой Банки
Я превратился в огромную тяжёлую каплю и стал оплывать к матушке-земле.
— Самого молоденького попортили! — воскликнула сердобольная санитарка, склоняясь надо мною с тряпкой в руках.
Но время стереть меня с лица земли, уповаю, ещё не пришло.
Под белым флагом с красным крестом, на корабле дураков, ведомом командой бдительных врачей по бурным волнам разнообразных дурацких судеб, я действительно юнга. Юнгой здесь быть, впрочем, совсем нетрудно, учитывая средний возраст экипажа. Я — самый молодой пациент, самый тяжёлый пациент и самый большой дурак. Ещё в прошлом году я предчувствовал, что в нынешнем должен буду столкнуться с серьёзной болезнью. Она носилась в воздухе, чёрт знает каким образом замешанная на подлой украинской войне, я чувствовал это; она гнула меня к земле; я ещё не был больным, но уже был тяжёлым. И вот колокол зазвонил. Никчёмнейшая простудная инфекция добралась вдруг до сердца, с которым я никогда не имел проблем, и беспрецедентно воспалила без того пламенный мотор. Так я стал тяжелобольным официально.
Я и продолжаю быть им. Пациенты приходят и уходят, ускакали кто куда мушкетёры, лишь наведывается ко мне в гости благородный Атос. Но в этом замке Иф я не Д’Артаньян, а аббат Фариа; плен мой продолжительней, чем у кого-нибудь другого. По армейским понятиям я дедушка среди салаг всамделишных дедушек и бабушек.
Вот сидит рядом со мной на диване добрый визитёр с помидорами, нервно поглядывая на слоняющихся по коридору старух и мои исколотые вены. Одна из бабок задерживает шаг, проходя мимо него, шумно выпускает газы и продолжает свой ход, впрочем, продолжая пердеть уже на ходу. Друг мой вздрагивает, когда бабка возвращается. Недобро глядя на него, тащится она по коридору; он наблюдает её с опаской. А бабка челночит туда-сюда, гипнотизируя Алексея удавьим взглядом. Правда, пердёж не возобновляется, хотя Алексей настораживается всякий раз, когда ядовито цветочный бумазейный халат выплывает из прохода.
Ему неловко, а для меня в этой сцене нет ничего удивительного: я здесь вдоволь насмотрелся, какими методами стареющие homo с поводом и без повода отстаивают своё место под солнцем. Человек по природе своей эгоистичен и агрессивен; благо ещё, что он физически слаб. Впрочем, у сильного эгоизм и агрессия проявлялись бы совсем по-другому.
Старческий маразм — дело воинственное и экспансивное. Как в зомби-фильме, сначала он пожирает носителя, а затем носитель пытается распространить его на как можно большее количество окружающих, грубо, занудливо, мелочно и тошнотворно придираясь к ним в попытках навязать свои маразматические порядки. Пресечь это можно лишь очень жёстко. В соседней палате обитал жирный дед, возомнивший себя повелителем клозета и истерично вопивший на всех, кто имел наглость заходить на территорию его самопровозглашённого царства. Избавиться от него стало возможным, лишь прямым текстом послав по известному адресу, классическому и магическому. Об этой магии мы ещё поговорим особо.
Я познал здесь многое. Я — звезда анатомического театра. Почему-то именно меня полюбили показывать студентам как наглядный экспонат. Я согласился на это, ибо нет ничего благороднее миссии просвещения. Выстроившись в очередь, девчата в белых халатах тычут мне стетоскопами в грудь и стучат по рёбрам. «Если вы не против, мы проведём пульпацию». — «Да ради бога. Главное, чтобы не аутопсию».