С теми шевелениями и комментариями проходил вечер. В тусклом свете ламп они смотрелись особенно жутко. Черти!.. Ёлки, реально сидят в ночи на койках, как вараны, думал я, созерцая эти морские фигуры. Такое впечатление, что если вот этому лысому на череп сядет муха, он её молниеносно слизнёт длинным красным языком.
Хотелось веселья: например, набрать весёлых ложек в стиле гжель и гулко стучать по толоконным лбам или прицельно бросать в них разноцветные шарики от пинг-понга. Увы, по-настоящему красочные развлечения не всегда доступны в этих крашеных стенах.
Я заявился к ним после уплотнения, на единственную свободную койку, составленную наподобие брачного ложа с соседской, на которой, стиснув зубы, возлежал старик цвета репы, похожий на церемониймейстера на балу у сатаны. Койки были сдвинуты для того, чтобы сделать старцам доступным путь к вечно хлюпающему и плюющемуся умывальнику. Там же, у оазиса, стояла, нависая пальмой, разбухшая нестиранными куртками вешалка.
Презрев свои слабость и недуг, я стал отодвигать предназначенную мне кровать на хотя бы минимальное компромиссное расстояние от ложа жёлтого старика. «Это ты зря делаешь», — загудели другие старики, тоже новосёлы, но опередившие меня на полчасика и успевшие занять лучшие места. — «Подойти будет тяжело».
— Кто-нибудь желает поменяться? — объявил я громко. — Невесту, что ли, мне тут положили?
Они заткнулись. Через некоторое время, когда я стал отыскивать на пальме проплешину для своей одежды, подошёл Брукс — дед, которого я так назвал за сходство с известным комиком — и принялся фальшиво сочувствовать моему положению.
— Это дяйствительно якое невдобное у вас место! — приговаривал он, качая головой. — Надо нямножко поправичь…
Говоря это, старый лис совершал какие-то фрикции с моей кроватью, пытаясь затолкать её назад с того места, на которое я её установил.
— Спасибо, ничего поправлять не надо, — отодвинул его я и уселся на койку. Опыт общения с сердечными стариками начисто убил мою всегдашнюю почтительность к сединам. Человек простой в ситуации, которая для него экстремальна, инстинктивно воспринимает любую вежливость как проявление слабости. А старики эти видят свою жизненную ситуацию именно как экстремальную. Вежливым и правильно понятым быть с ними можно лишь после того, когда они обретут определённую уверенность в том, что ты можешь отгрызть руку или хотя бы обматерить.
Инцидент разрешился тем, что я унаследовал койку Атоса, выписанного в тот же день последним из мушкетёров. Довольные старики снова сдвинули две кровати, и следующий клиент, седовласый розоволицый дядя с надувным бабьим телом, впрочем, долго здесь не задержавшийся, уже возлежал на брачном ложе с Говорящей Лошадью.
Так я назвал желчного старика, и, конечно же, вовсе не потому, что он был похож на лошадь. Как раз на лошадь, как уже стало ясно внимательному читателю из описания, он вовсе не был похож. Однако голос у него был точь-в-точь такой же, каким озвучивали в советском дубляже говорящую лошадь комиссара Жюва в фильме «Фантомас против Скотланд-Ярда».
Говорящая Лошадь был уникальный старик в градусе своей ненависти к окружающему. На соседей по палате, медсестёр и врачей он смотрел исключительно враждебно. Иногда даже сверкал очами, но неизменно молчал. В совокупности с растрёпанными седыми бакенбардами a la Суворов выходило очень эффектно.
День за днём Говорящая Лошадь лежал на боку, человеконенавистнически желтея. Иногда к нему приходил чёрненький печальный сын. Садясь на стул у кровати, он протягивал ноги, уставлялся в пол и молчал. Разговоры велись с паузами не менее трёх минут, вопрос-ответ. «Как сахар?» — «Нормально», — буркал старый диабетик. Пять минут. «Чувствуешь себя как?» — «А как я могу себя чувствовать». Четыре минуты. «Давление?»
Во время одного из таких разговоров, слабый ещё, я задремал и проснулся от яростного вопля Говорящей Лошади:
— А об этом и говорить нечего! Нечего и разговаривать!
Я взглянул на собеседников. Говорящая Лошадь не пожелтел более обычного; сын его по-прежнему смотрел в пол. Нелепо распластанные по своим местам, они напоминали сломанных кукол.
Несмотря на то, что Говорящая Лошадь был самый неприкрытый мизантроп из всех, кого довелось мне здесь видеть, я не чувствовал в его отношении ничего дурного. Он был явно несчастный человек, в глубокой депрессии, всю жизнь поедом евший себя и догрызший до всевозможных фатальных болячек. В нём не было наглости и распоясанности прочих стариков, всегда готовых, если нужно, хоть вывернуть перед тобой анус. В отличие от них ночью он никогда не портил воздух, а если храпел, то очень тихо и жалобно.