— Венерологического.
— Почаму венерологичэского?
— Шуточки у вас подозрительно специфические.
Он ненадолго заткнул свой фонтан. Через несколько минут уже рассказывал:
— Я у бабы чречий. И она у мяне чречья. Но член ужо не стоичь. А по челевизору рассказывали, что лекарство есчь — Херагумба. Чтоб стоял.
Слушатели захохотали. Лёня переспросил:
— Как? Барабумба?
— Херагумба! Виасил я ужо пробовал. Херагумбу ешчо нет…
— Домой придёте и с бабушкой своей попробуете, — сказал Бегемот.
— На што мне баба! У мяне другая есчь, у другом городе. Лучшая за эту…
Так и стал он Херагумбой. Ну или Барабумбой, как называл его Лёня.
Я специально погуглил эту самую Херагумбу. В конечном итоге вышел на препарат «Ярса Гумба» для лечения импотенции. Натуральная тибетская формула, не хухры-мухры.
Бабка, кстати, была у него симпатичная, с приятными манерами бабка. Немного жаль стало бабку эту.
Манеры же Херагумбы назвать приятными никак нельзя. Каждое утро он начинал с удивительно громкого и неописуемо противного отхаркивания. Затем чавко сплёвывал в платок, и только потом в этот платок сморкался.
Вообще, сморкался и харкался он удивительно часто. Я уже рассказал, как временно окоротил его по этому поводу Бегемот; в дальнейшем мне пришлось взять эту миссию на себя.
Подозреваю, что был он симулянт. Он так и сказал, придя в больницу: «Мне уже пришло время полежачь, полечичься». Наврав, думаю, врачам скорой о том, что испытывает боли в сердце, имея в послужном списке болезней перенесённый на ногах, т.е. даже не замеченный в своё время микроинфаркт, он без труда добился госпитализации. Давление и пульс были у него лошадиные, морда розовая. «У вас всё хорошо», — на первом же обходе пожала плечами врач. — «Ето отрадно слышачь», — важно заявил он. Свои пять дней и пять капельниц он всё-таки получил.
Работал Херагумба до пенсии учителем физкультуры, затем военруком, или наоборот, чёрт его знает, — и очень этим гордился. Не уверен, однако, обходилось ли там без совсем уж негодных пакостей. Очень уж грязный тип. Я бы таких к детям не подпускал.
Бабка, однако, притащила ему в больницу областную газету из тех, которые никто не читает, что-то вроде «Вестник Шарпиловки» или «Насекальщик Бухаловки», и Херагумба с гордостью показал мне фотографию, на которой он и ещё несколько старых перцев, усыпанные медалями, важно восседали в окружении девочек с цветами. У девочек были белые передники, фартуки и бантики — классические жертвы педофила. Я содрогнулся.
— Занимаемся героико-патриотичэским, военно-патриотичэским воспитанием молодёжи, — напустив на себя достоинства, прокомментировал фотографию Херагумба.
Лёня бросил на фото взгляд и заметил:
— Медалей дохуя… Где купил?
— Это ты купил, — обиделся Херагумба. — Я в шэйсят восьмом в Чэкословакию ходил. А потом сколько времени военруком работал.
Я представил, как Херагумба под ласковым весенним солнышком обильно и звучно обхаркивает пражскую брусчатку, высунувшись из танка с красной звездой, и вновь содрогнулся. Ещё бы после такого зрелища любили они «русских», рафинированные насельники аккуратной страны шпилей и кнедликов. Да-да, господа, сколько ни дистанцируйтесь, а для них вы всегда были не маловразумительными белорусами или украинцами, но русскими прежде всего.
Многие задним числом сознательные, бывшие члены КПСС и пожизненные мудаки, полюбили сегодня рассуждать о том, что русские варвары отняли у белорусских и украинских европейцев цивилизованное будущее. Чувствовать себя обиженными у нас любят, что, свидетельствую, как тяжёлый больной, есть признак крайнего национального нездоровья. Достаточно, однако, непредвзято посмотреть на манеру самопровозглашённых европейцев харкаться, чтобы понять, к какой цивилизации они принадлежат и как их будут воспринимать настоящие, патентованные европейцы.
— Я в армии послужил как надо! И спирта выпил, и девок поёб! — хвастал Херагумба.
— В армии побегал бы ты у меня, — внимательно посмотрел на него Лёня.
Он умел разговаривать с Херагумбой. Как-то на Пасху тот сказал:
— Надо будет в праздник сходичь в церковь.
— Нахуй там нужны грешники, — отрезал Лёня.
Пасха имеет для воскрешённых и воскрешаемых особый смысл. У Христа получилось, получится и у нас. Легенда, или история, кому как больше нравится, о воскрешении наделяет надеждой и ориентирами. Я вот человек в Иисуса Иосифовича не верящий, но аллегория меня грела. Как и совпадение Пасхи с Днём космонавтики. Удачное сочетание!
Вообще же, в народе об аллегориях и сочетаниях рассуждают мало. Праздник массовидный, в подкорке засевший глубоко, вот какая-нибудь Херагумба и христосуется сначала, а на следующий день несёт всякую чушь о том, что якобы в Библии «написано, что Ясуса распяли за то, что не хочел работачь у субботу и воскрасенье, а явреи яво заставляли камни носичь», — «Ты не знаешь ничего. Возьми Библию и читай, чтоб впредь такой чепухи не молоть», — советую я. — «Нахуй она кому нужна, та Библия», — отвечает вчерашний христосовальщик.
Попутно выясняется, что многие из поздравлявших вчера друг друга с Пасхой и лупившие по всем правилам крашеные яйца, имеют о религиозных историях и догматах самое смутное представление. Красят они яйца и ходят в храм только потому, что все так делают. А если бы все и каждый носили в носу кольцо и исповедовали культ Ктулху, они бы ничтоже сумняшеся делали это. Средний человек повинуется традиции, какой — неважно. Было бы чему повиноваться. Только бы дали стержень, соску, ценные указания, залили бы поскорее живительной промывочной жидкостью мозги.
В тот момент, когда я это пишу, рядом со мной, на соседних койках, разговаривают два толстых мужика. Закончив абзац, я отрываюсь от клавиатуры, и до меня долетает фраза:
— А хуй его знает, прости господи.
Нахожу это символичным.
Я не люблю стадных приветствий в стиле сказал-ответил вроде «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес». «Хайль Гитлер!» — «Воистину хайль!», «Слава Украине!» — «Воистину слава!» От всех этих паролей веет навязчивой принудиловкой, настырным и неприкрытым принуждением к стадности. Если тебе заранее известен ответ, не лезь ко мне со своими слоганами.
Однако на эту Пасху я решаю упредить все глупости и поздравить партнёров первым. «Христос воскрееес!» — ору я на манер «Рота, подъём!», выскакивая в шесть часов утра на середину палаты и делая жест «рот фронт». С кроватей поднимаются всклокоченные и помятые снулые головы. «Воистину воскрес», — не проскрипевшись со сна, хрипло отвечают они.
Озабочен празднованием и Хромой. «Батюшку бы позвать; пусть бы хоть таблетки освятил», — благообразно размышляет он. — «Можно ещё вам всем, как истинно верующим, поставить капельницы на святой воде», — развиваю я мысль.
За несколько дней до Пасхи Хромой высказал мнение, что отныне каждое утро нам должны давать по яйцу. «Смотри, накликаешь», — предостерёг его я.
— На Пасху накроем стол, и каждый положичь, што у яво есчь, — пытался корчить из себя массовика-затейника Херагумба.
— Я в такие игры без водки не играю, — обломал его Лёня.
Кстати, в Пасху обыкновенно жадный Херагумба принялся настойчиво предлагать мне скушать кусок принесенного ему кулича. «Что-то здесь не то», — подумал я, вежливо принимая дар. Подозрения оправдались. Кулич оказался чёрств, как сухарь.
Дезертир Бегемот оставил нас до праздника, не скрывая своей радости. Все мы, кроме Хромого, впрочем, хорошо понимаем его.
Увлёкшись Пасхой, я, однако же, забыл рассказать о соседе слева. Записки мои представляют подробные прикладные материалы к изучению антропологии пациентов; вот почему я не могу обойти вниманием и этот персонаж.
Поступил (ещё одно отельное словечко) Сопля чертовски слабым, тихим и робким. Шевельнуться не мог и слово боялся сказать. Мы, креативное ядро — Хромой, заменивший Бегемота Лёня и я, — старались ему помогать, конечно, всячески выказывая своё дружелюбие, чтобы поправлялся и никого не боялся.