«Ладно, недели две-три как-нибудь здесь перекантуюсь, а потом что-то нужно будет конкретное предпринять. Правда, чтобы исчезнуть окончательно, нужны новые бумажки. Блин, у меня нет никаких знакомств по этому делу. Эх, жаль Самсона нет. Он всем руководил, а я был только на подхвате. У него бы наверняка был какой-нибудь человечек, который нам бы оформил новые ксивы и с таким баблом мы бы вместе куда-нибудь да махнули.
Могилу мне, честно говоря, нисколько не жалко было. Я к нему не очень-то был расположен. Он был вообще какой-то отмороженный. Ему было все равно кого мочить – хоть ребенка, хоть какого чувака. Я бы, например, не смог стрелять в детей или женщин. Впрочем, слава богу, таких заказов не было. Приходилось убирать таких же, как и мы сами. Будь мы на их месте у них рука тоже бы не дрогнула. Это как пить дать. Поэтому их, по крупному счету, как-то не было жалко и внутри меня ничего не грызло.
Вообще, Могила бывало рассказывал в каких переделках он бывал на Кавказе и он там такого насмотрелся, что то, что мы иногда вытворяли, было по его мнению просто-напросто детский лепет на лужайке. Правда, он уже был конченным наркоманом и ему вообще-то уже все было глубоко по барабану.
Мы с Самсоном наркотой не баловались. Честно говоря, лично я боялся впасть в зависимость. Я видел, как некоторые из наших детдомовских скатывались и уже не могли оторваться от этой дури. Вроде казалось бы чего такого – всего лишь-то разок-другой дернуть, но за этим разок-другой был еще разок и еще, и так без конца, пока крыша не съезжала полностью и оставалось лишь за любые бабки найти дозу, вколоться и откинуться. Я все это видел и однажды зарекся даже не пробовать.
Если мы бывало по утрам дурели от того, что все накануне скурили и переворачивали все вверх дном в поиске хоть какой мало-мальски целой сигаретки, то могу себе представить, каково было на ломке.
Когда Могилу вот так вот ломало, то, честно признаться, я его немного побаивался. Он становился просто невменяем. Даже Самсон смотрел на него с некоторой опаской. Неизвестно, что у того было в дурной башке. Глаза дикие, как у Распутина на фоне Зимнего дворца. Рычит с ехидной ухмылкой: «Слыш, братан, найди! Хоть нюхнуть». Пистолетом размахивает. Прямо страх. Еще сдури нажмет на курок и того ... дырка в голове, а на стене кровавые мозги.
Только появление Хозяина его вразумляло. Тогда он вдруг делался совершенно серьезный и откладывал пистолет, как буд-то с ним ничего не происходит. Ну, да, с Хозяином разговор был бы короткий. Этот вообще был отпетый. О нем никто ничего толком не знал – откуда он и за что сидел? Известно было только то, что он Хозяин и что пару сроков он оттарабанил – и не просто за хулиганство. Как его зовут тоже было неизвестно. Самсон может быть и знал, но для нас он всегда был только «Хозяин».
Этот вообще никогда не улыбался и не шутил. И хоть он не был психом, от него исходила такая жуть, что было ясно, что он просто не умеет шутить. У волков в телевизоре в программах о природе в глазах было больше жизни, чем у этого.
«Может и хорошо, что все так обернулось, - думал я. «Хотя Самсона, конечно, жалко. Если бы не это, то я даже и не знаю, как можно бы было от этого всего оторваться. Добром бы это точно не закончилось. ... Впрочем, еще не известно, как все это закончится. Увы! Я уже переступил следующую черту и такие бабки мне просто так не простят. И, к сожалению, все самое серьезное видимо только начинается и чует мое сердце, что мне еще предстоит встать лицом к лицу с Хозяином. От этой мысли у меня все внутри сжалось. Лучше уж было бы общаться с придурком Могилой, чем с этим. Уж, кто-кто отморозок, так это точно Хозяин – просто нереальная сволота!»
***
Паркинг тем временем постепенно заполнялся новыми машинами. К концу дня уже не было свободных мест. Новоприбывшие вытаскивали из багажников свои сумки и рюкзаки, потом в рецепции был слышен какой-то разговор, иногда даже смех и потом снова тишина.
Судя по количеству машин, на этих курсах «повышения духовной квалификации» должно было собраться как минимум человек двадцать, а если кто приехал на такси или кого-то привезли, то еще больше.
«Да, толпа будет как в детдоме», - подумалось мне. «Придется это как-то пережить. Впрочем, если разговаривать между собой нельзя, то и прекрасно. Никто не будет в душу лезть и мозги компостировать. Две недели перекантуюсь, а там видно будет».
Так постепенно за размышлениями и глазением за тем, что происходило или наоборот вообще ничего не происходило за окном подкралось семь часов вечера - время ужина.