– Это все, – сказал наконец инспектор, разворачивая к ней бумаги. – Подпишите здесь. И еще здесь.
«Остается только Елена Ниловна… – в смятении думала Александра, подписывая свои показания. – Вся надежда теперь на нее…» Но стоило ей представить морщинистое безжизненное лицо госпожи Стоговски, мысленно встретить испытующий взгляд ее младенчески молочных глаз, услышать ее тусклый голос, произносящий неизменно циничны, язвительные речи, как надежда переставала казаться заманчивой. «Скорее бы уехать… Подумать только – уже все эксперты, давшие положительные заключения на «Детей садовника», мертвы. Трое из трех! Петер Моол, Надя и этот зловещий Тидеман с пухом на макушке. Боже, а я сижу тут и рассказываю полицейскому о том, что ничего не знаю о финансовых затруднениях Варвары, и строю предположения о том, куда она собиралась перед тем, как идти к Стоговски!»
– Когда вы планируете возвращаться в Москву? – спросил ее полицейский, наливая себе чашку кофе из термоса. Это был не тот инспектор с внешностью восточного типа, которого Александра видела вчера у парка Вондела, а другой – крепкий, коренастый, с красноватым простым лицом, настоящий крестьянский тип старых Нидерландов, так часто воспеваемый живописцами золотого века.
– Вероятно, сегодня вечером, – ответила Александра.
– Тогда не буду вас особенно предупреждать, чтобы вы были осторожны по вечерам. – Он дружелюбно улыбнулся поверх дымящегося кофе. – А то случается всякое, особенно сейчас. Видите, ваша знакомая жила здесь много лет, чувствовала себя в безопасности и пошла вечером через парк одна. И вот что случилось! Погибла из-за телефона и нескольких пустых кредиток, которые при ней были. Да, еще пропала булавка с красным камнем, которую она носила. Ценность невелика, но именно булавка, скорее всего, привлекла преступников.
Внимательнее взглянув в лицо Александре, инспектор перестал улыбаться и нахмурился:
– Что с вами? Вам плохо?
– Да, мне трудно об этом слышать, – вымученно проговорила Александра. – Вечером я постараюсь уехать.
– Жаль, что не останетесь на День святого Николая! – заметил инспектор. И по голосу было слышно, что это не дежурная фраза, ему действительно жаль.
На его столе, помимо компьютера и папок с бумагами, стояла круглая коробка имбирного печенья и завернутый в целлофан марципановый поросенок оглушительно-розового цвета. В углу большого кабинета, где сидели еще несколько сотрудников, мигала огоньками маленькая искусственная елка, украшенная гирляндами из флажков Амстердама: красных с черной полосой и тремя косыми белыми крестами. Под елкой сидел плюшевый медведь в шарфе.
– Может быть, я немного задержусь, – сказала, поднимаясь, Александра.
Эльк ждал прямо напротив здания полицейского управления. Утром ее разбудил телефонный звонок – звонила по внутреннему телефону Лиз де Бак, сообщая, что Александру ждет внизу ее друг. Художница, стараясь говорить спокойно, попросила передать, что поедет в полицию сама. Когда она спускалась вниз, у нее было предчувствие, что Эльк все же ее подкарауливает. Но он ушел. Не было его ни на улице, ни в здании управления. А сейчас он стоял неподалеку от входа, заложив руки в карманы пальто, разглядывая прояснившееся небо, с самым невозмутимым видом.
Александра приостановилась на миг. Потом повернулась и пошла прочь, стараясь не спешить. Вскоре за спиной послышались нагоняющие шаги, и знакомый голос произнес:
– Вижу, со мной ты говорить не хочешь. Кстати, доброе утро!
– Доброе утро, – бросила она через плечо, не глядя. – Если ты переживаешь, как все прошло – прошло хорошо. Я ничего лишнего не говорила. О тебе не говорила вообще. Мне задали только пару вопросов.