– Завтра праздник. – Она взглянула в окно. – Боже мой, как время быстро идет… Оно превратилось в ничто. Год прошел, как сон пустой…
Над Сингелем пронеслась стая ржавых листьев, сорванных порывом ветра. По черной воде канала медленно, с чувством собственного достоинства шел старый грузный катер. Отсюда была видна готическая церковь, чей узкий сизый фасад сжимали в объятиях соседние дома, стоявшие плечом к плечу, как старые друзья или заговорщики. Два острых шпиля церкви преломлялись, отражаясь в воде, усыпанной листьями. По мостовой звенели стаи велосипедистов – то был непрекращающийся поток, направлявшийся в сторону Монетной башни и Цветочного рынка.
– Я надеюсь улететь сегодня вечером. – Александра достала из кармана куртки часы с оторванным ремешком и взглянула на циферблат. – Главное, ты жива… По нашим временам это немало. Скажи, а что ты знаешь о Франсе Хальсе?
– О Франсе Хальсе? – Надя высоко подняла брови, отчего ее глаза показались еще более выпуклыми и круглыми. – Да то же самое, что и ты…
– Я имею в виду определенную картину, ту, что Стоговски приобрела на аукционе. «Мастерскую художника».
Надя прижала ладонь к груди:
– Ничего, Саша. Поверь, ничего. Я бы тебе сказала. Я видела эту картину только в тот вечер, когда меня привезли к Стоговски. Вполне может оказаться подлинником. Сашка, сделай мне еще одно одолжение! – Она сменила тон на умоляющий. – Останься на несколько дней! Что там у тебя в Москве? Я такая свинья, даже не спросила, как жизнь. Если дела неважные, нуждаешься в деньгах, я могу помочь…
Александра покачала головой:
– Даже не вздумай. Я выкручусь, всегда выкручивалась.
– Но ты приехала из-за меня… – жалобно проговорила Надя. – Только увиделись, и ты сразу уезжаешь, будто не хочешь меня видеть!
Художница улыбнулась:
– Давай считать, что я приехала на День святого Николая, но вдруг вспомнила, что в Москве меня ждет срочная сделка. Давай думать о хорошем!
Дверь вновь открылась – на этот раз в пивную втиснулась большая группа туристов. Сделалось шумно, за стойкой поднялся металлический и стеклянный звон приборов, из кухни потянуло пряным жирным духом жарящихся сосисок. На подмогу хозяйке явился высокий плечистый парень с румянцем во всю щеку, удивительно похожий на нее. Он весело, с шутками, разносил пиво, расставлял приборы, ловко и привычно крутясь в тесном помещении, где теперь яблоку было негде упасть. Вновь явилась кошка, привлеченная наплывом посетителей. Она ничуть не робела и держала себя независимо, как все почти животные в Амстердаме.
Надя взяла бутылку и разлила по бокалам остатки вина:
– Ты даже не выпьешь со мной?
– Хорошо. – Александра взяла бокал. – Давай помянем Варвару.
– Давай, – помедлив секунду, ответила та. – Печально. И… нелепо.
– Что именно нелепо? – спросила Александра, ставя бокал, к которому не притронулась.
– Так погибнуть, – пояснила Надя. Осушив бокал, она с недовольством покосилась в сторону расшумевшихся туристов за соседним столом. – Из-за телефона, бумажника и той дурацкой рубиновой заколки, которую она вечно носила напоказ…
– Это официальная версия, что ее ограбили. – Облокотившись о столешницу, сцепив пальцы в замок, Александра положила на них подбородок, пристально глядя на собеседницу. – Вполне убедительная. Женщина идет вечером одна по парку, и с ней что-то случается. В это так же легко поверить, как и в смерть во сне, когда дело касается старого больного человека. Какое счастье, что мне не пришлось выслушивать официальную версию на твой счет! Кто отравил Моола?
Надя нервно завертела головой, оглядывая публику в зальчике:
– Потише… Понятия не имею. Это мог быть кто угодно! Понимаешь, ужас именно в том, что это мог быть кто угодно… Его друг, сын, внучка. Это не имеет никакого значения.
Парень, помогавший матери в зале, перегнулся через стойку, повозился, и из динамиков, висевших по углам под потолком, грянула неизбежная в туристических местах народная музыка. Публика ублаготворенно зашумела. Открылась дверь, с улицы вошла молоденькая девушка с белой беспородной собачонкой на поводке. Девушка проследовала прямиком в подсобное помещение и уже спустя минуту вернулась без куртки и без собаки, повязывая длинный черный фартук, доходивший чуть не до полу.
– Заметь, совершенно одинаковые лица! – Взгляд подруги, слегка протрезвевшей от кофе, вновь затуманился, поплыл. – До чего они все трое, мать, сын и дочка, розовые и добродушные. Скажи, ты никогда не завидовала таким вот людям?