– Домик у бабушки был совсем маленький, всего две комнатки, такие же крохотные, как эта… – Эльк одним движением руки обвел стены. – Кухня и спальня. И дворик с носовой платок. Там росло всего одно дерево – старая вишня. Но она цвела каждую весну, и вишни были вкусные… Чтобы их не клевали птицы, Хромой Йонс мастерил вертушки из фольги, и мы прикручивали их к веткам с завязями. Вертушки крутились и сверкали, и птицы боялись подлетать…
Он внезапно сорвал с переносицы очки, сунул их в карман пальто и, прижав ладони к лицу, замолчал. Александра не двигалась. Она чувствовала, что с ее другом происходит что-то очень важное. Помолчав минуту, Эльк отнял ладони от лица и хрипло продолжал:
– А лучше всего были вечера в начале весны, когда часто случались шторма. Выл ветер, море ревело, бушевало, заливало пристань, уносило столики и стулья из кафе на набережной, срывало лодки… Казалось, весь Маркен вот-вот оторвется от дамбы и уплывет в море. В шторм никогда не было света, и мы с бабушкой сидели у печки, с керосиновой лампой. Мне можно было подкидывать дрова в печку сколько угодно – я это занятие обожал. А бабушка нарочно пугала меня, рассказывала, как Маркен когда-то давно был частью материка, но потом случился страшный шторм и наводнение, и он навсегда стал островом. Чтобы здесь можно было жить, люди строили опалубки из досок, черпали корзинами морской песок, засыпали его вовнутрь, чтобы поднять уровень почвы… И все-таки наводнение разворачивало дома, разносило по доскам заборы, коровники, овчарни… Бабушка говорила, что если случится еще одно большое наводнение, Маркен пропадет под водой. И мне казалось, что весь остров уже затоплен, остался только наш домик на сваях. Она рассказывала мне сказки, одна другой страшнее, мы топили печку, варили кофе и не спали до утра. А утром, когда стихал шторм, я надевал высокие брезентовые сапоги, подвязывал их над коленями, чтобы не потерять в грязи, и бежал смотреть, что сталось с островом. Все плавало, все было вверх дном, многие дома подтапливало. Люди сушили свое имущество на солнце, развешивали на оградах матрацы, выгоняли воду из домов вениками. Только Хромой Йонс ничего такого не делал – он стоял на набережной, курил самокрутку и плевал в воду. У него и мебели-то в доме почти не было – печка, стол, сундучок и кровать… Я много болтаю?
Этот неожиданный вопрос застал Александру врасплох. Она умоляюще протянула к Эльку руки:
– Нет, говори, говори! Расскажи еще что-нибудь!
Но момент откровенности проходил. Глаза Элька постепенно теряли экстатическое выражение, взгляд становился прежним, внимательным и спокойным.
– Рассказывать-то больше нечего, – медленно произнес он. – Однажды в шторм, в конце марта, бабушка внезапно умерла. Присела в кресло, отдохнуть, и умерла. Был вечер среды… Выбраться из дома и позвать соседей я смог только утром в четверг… Я всю ночь топил печку и жег лампу и сварил, наверное, ведро кофе… Чтобы все было, как при живой бабушке. И даже сам себе рассказывал истории про то, как Маркен отделился от материка, и вспомнил все ее сказки. Только все это было уже не то.
Он покачал головой:
– Да, однажды бабушка все же проехалась по дамбе на автобусе… Когда ее везли хоронить, с Маркена в пригород Амстердама. Знаешь, Саша, я ведь очень любил ее и сейчас люблю. Но я ни разу не навестил ее могилу. Ни разу! Это очень скверно?
– Я не знаю, – тихо ответила Александра.
– Понимаешь, мне кажется, что если я приду на ее могилу, это будет какой-то фальшью, данью приличиям! Вот – внук навещает бабушку, которая его вырастила, завещала ему квартиру в Амстердаме, дом на Маркене и деньги в банке! – Эльк закрыл окно, и рокот дождя стал тише. – А если внук не делает этого, не ходит на кладбище, значит, он бессердечный негодяй. Но знаешь что я тебе скажу? Она – это не каменная плита с трогательной надписью, и не земля под ней, и не то, что осталось от нее в земле. Она – это то, чего уже не увидишь и не вернешь. Тогда, в последнюю ночь на Маркене, когда мы сидели в старых деревянных креслицах у печки, я живой, а она уже мертвая, а за стенами нашего домика выл, казалось, сам ад… Тогда я старался не смотреть на нее. Не потому, что боялся мертвецов, а потому, что слишком ее любил живую. И я играл в то, что она жива. Я вставал, помешивал уголья в печке, говорил: «Подкину-ка я еще дров!», «Сварю-ка я еще кофе, ночь долгая!» Делал вид, что ничего особенного не случилось. Когда утром прибежали соседи, всех поразило то, что я не плакал. Одна соседка сказала, что у меня, должно быть, нет сердца. Хромой Йонс назвал ее дурой и еще таким словом, которое я, Саша, при тебе произнести не могу…