«Вот мы и подошли к делу!» – подумала Александра. Делая вид, что она поглощена разглядыванием шедевра Франса Хальса, художница медленно смаковала остывающий кофе, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.
– Ты же была на аукционе, видела, какая возня поднялась вокруг картины! – Елена Ниловна бросила быстрый взгляд на остальных гостей. Те вновь шушукались, образовав группку в углу гостиной, поодаль от разговаривавших по-русски женщин. – Можно отлично заработать! Эй! Ты что, спишь?
Александра, вздрогнув, перевела на нее взгляд:
– Я думаю… Попробую предложить в Москве нескольким людям. Ничего сейчас гарантировать нельзя, правда…
– В случае чего процент обычный, – бросила Елена Ниловна. – Я никому не плачу больше десяти! – Я обычно получаю пятнадцать-двадцать… – несмело возразила Александра. Старуха раздраженно вздернула тощие плечи:
– Милая моя, если ты докажешь, что с тобой можно иметь дело, – поторгуемся! Пока же, ничего от тебя еще не увидев, не могу предложить больше десяти процентов. И то делаю это из уважения к покойной Варе… Иначе дала бы семь!
Эльк, оставив своих друзей, вновь приблизился. На этот раз он обратился к Стоговски по-английски – в этом доме, как в портовом баре, смело мешались все языки:
– Извините, что поднимаю эту тему, но Саша должна уехать завтра в Москву, а хотелось бы прежде выяснить, что случилось… Вчера, когда она была у вас в гостях, из ее сумки пропало письмо.
Антиквар произнес все это на едином дыхании, самым невинным, нейтральным тоном. Александра не успела вставить ни слова – Эльк повернулся и вновь отошел к камину.
Реакция Стоговски была поразительная – ее лицо помертвело, голова запрокинулась на спинку кресла, словно мышцы шеи разом ослабли. Тусклые глаза по-прежнему остались непроницаемыми, давным-давно утратив способность выражать эмоции, но увядший рот выразительно скривился. Повисла тягостная пауза, нарушаемая только треском сыроватых дров в камине. Елена Ниловна глубоко вздохнула – раз, другой… Внезапно выпрямившись в кресле, старуха уставилась на Александру колючим, зорким, пронзительным взглядом и осведомилась по-русски, громко и резко:
– Что за письмо? В нем были деньги?
– Нет, просто записка, ее написала моя подруга, которая жила тут, в Амстердаме, – смутившись, ответила женщина.
– Кому нужна эта записка? – парировала та. – Может, ты выронила?
– Нет, этого не могло быть, – упрямо ответила Александра. – Письмо исчезло, когда я была у вас в гостях. Моя сумка осталась в передней… Я никого не обвиняю, но что случилось, то случилось.
– Ты что-то темнишь! – после краткой паузы заявила старуха. Ее взгляд словно обыскивал лицо Александры, и та невольно прятала глаза. – Что за письмо? Чем оно так ценно? Там документы? Какие-то важные сведения?
– Там всего несколько слов, – покачала головой Александра. – «Отель «Толедо», номер сто три А».
Елена Ниловна сдвинула жидкие клочковатые брови:
– И что же это за отель? Никогда не слышала о таком.
– Я тоже хотела бы узнать, что это за отель! – Александра была очень разочарована, видя, что название не произвело на Елену Ниловну никакого впечатления. – Судя по всему, было важно, чтобы я нашла его. Но никто не знает, где он. Эльк сказал, возможно, отель мог сменить название…
В этот миг в дверях появилась горничная с новым кофейником. Старуха сделала ей знак, девушка приблизилась. Елена Ниловна заговорила по-голландски, тихо, неторопливо, монотонно, как будто совсем без эмоций. Но лицо молоденькой блондинки, простое и приветливое, разом изменилось. Девушка слушала изумленно, жалобно подняв брови домиком, округлив розовые губы, словно пытаясь выдуть мыльный пузырь. Группа у камина притихла и прислушивалась к монологу Елены Ниловны. Наконец старуха замолчала и красноречивым жестом указала на столик возле камина. Девушка, прямая как струна, прошла к нему, поставила кофейник и молча удалилась, прикрыв за собой дверь. Александра с ужасом увидела застывшие в ее кротких голубых глазах слезы.
– Если это из-за меня, то не стоит… – проговорила она.
– В моем доме пропала вещь гостя, – ледяным, менторским тоном оборвала ее Елена Ниловна. – Я не потерплю этого. Пусть ищет письмо. Где угодно, хоть в мусоре. Не найдет – уволю, и потом ее не наймут в этом городе ни в одну приличную семью. Я за этим прослежу!