— Каковой вы, собственно, и являетесь, — с мягкой иронией произнес Сен-Жермен, открывая маленькую боковую дверцу. Мадлен не обратила внимания и на это.
— Он цедит слова так, словно я не способна понять и половину из них!
Только теперь Мадлен увидела, что находится отнюдь не в обеденном зале, и с удивлением огляделась.
Комната была невелика, но обстановка ее дышала изысканной элегантностью. В мраморном камине тлели угли, напротив располагались две персидские банкетки, поставленные углом. В дальнем конце комнаты над письменным столом висела еще одна картина Веласкеса. Телескоп, астролябия, книги в сафьяновых переплетах говорили о склонности их владельца к научным занятиям. Шелковые гардины, скрывали альков с по-монашески узкой постелью.
Сен-Жермен указал на одну из банкеток.
— Прошу вас, садитесь, — мягко сказал он и отошел к письменному столу. — Мне необходимо с вами кое-что обсудить.
Девушка была откровенно шокирована таким вероломством. А она-то считала, что граф — единственный человек, которому можно безоговорочно доверять.
— Где мы? — спросила она, стараясь держаться спокойно.
— В одном из моих кабинетов, — ответил Сен-Жермен, отъединяя телескоп от штатива. На девушку он не глядел.
— А моя тетушка…
— В обеденном зале, как я вам и говорил. Мы к ней присоединимся позднее.
— А если я захочу видеть ее прямо сейчас? — ледяным тоном спросила Мадлен.
— В таком случае я вас, разумеется, к ней провожу.
Сен-Жермен взял телескоп в руки и любовно провел пальцами по его гладкой поверхности.
— Вот поистине изумительный инструмент. Однако Галилея некогда заставляли отрицать очевидное. Жаль.
Мадлен покосилась на дверь. Она была не закрыта. В замке — ключ, ручка опушена вниз. Девушка почувствовала, что тревога ее заменяется любопытством. Она села и грациозным движением поправила платье. Если их тут застанут, избежать скандала будет нельзя. Репутация ее определенно находилась в опасности. Однако какое-то чувство подсказывало Мадлен, что все обойдется. «Господин, рассуждающий о Галилее, не особенно похож на одержимого страстью маньяка», — подумала она.
— И вы правы, — произнес Сен-Жермен, кладя телескоп на стол. — Я привел вас сюда не затем, чтобы на вас посягать. Речь пойдет о том, как оберечь вас от посягательств.
Мадлен чуть подалась вперед.
— Я вас слушаю, граф.
Она мысленно улыбнулась, заметив выражение одобрения, промелькнувшее на лице Сен-Жермена.
Несколько мгновений длилось молчание. Затем граф наклонился над столом, глубоко засунул руки в карманы и негромко спросил:
— Что вы знаете о сатанинской силе?
— Сатана — враг Божий и человеческий, падший ангел, посягнувший на небесный престол, — ответила, не задумываясь, Мадлен. Потом добавила, помолчав: — Ему позволено творить зло, искушать людей и вовлекать их во грех…
Сен-Жермен устало покачал головой.
— Так вас учили монахи. Но что вы знаете о силе, питающей зло?
— Я же сказала… — смешалась Мадлен.
— Тогда вам надо учиться заново, — вздохнув, проговорил граф. Он откинул голову, потом снова наклонил ее — как человек, не знающий, с чего начать.
— Есть единая сила, в которой и зло, и добро. Она подобна рекам, которые поят нас, но могут и уничтожить. Радуемся мы орошающим нивы дождям или гибнем в бурных волнах, вода не меняется, она одинакова в своей сути. То же можно сказать и о силе. Когда она нас возносит, открывает глаза, облагораживает и вдохновляет на стремление к совершенству, мы называем ее божественной. Но если силу используют, чтобы сеять боль, умножать страдания и разрушать, она становится сатанинской. Все это одна сила. Мы сами творим и Бога, и сатану.
— Но это же ересь, — спокойно, без осуждения произнесла Мадлен.
— Это истина.
Сен-Жермен смотрел в глаза девушки и видел, как здравый смысл борется в ней с затверженными постулатами. В одном он был совершенно уверен: она выслушает его.
— Поверьте мне хотя бы ради себя самой. Есть люди, взывающие к темной стороне силы, и они приносят в мир много горя.
— Что ж, им суждено провести вечность в аду, — быстро произнесла Мадлен и с довольным видом переменила позу.
— Что вы можете знать о вечности? — вскинулся вдруг граф, но глаза его были печальны, и резкость не оскорбила.