— В Париже есть люди, — продолжил он другим тоном, — которые собираются пробудить темную сторону силы. Они готовятся провести два действа — одно в канун Дня всех святых, другое — в день зимнего солнцестояния. И в том и в другом случае они намерены пролить кровь и уже наметили первую жертву. Но со второй жертвой у них еще не все решено. Закон, которому они подчиняются, требует, чтобы это была невинная девушка. Им нужна девственница, Мадлен, — ее плоть, ее кровь, — и теперь они ее ищут.
«Вот ведь глупости», — подумалось вдруг Мадлен, хотя сердце ее стукнуло с перебоем.
— Ваша тетушка говорила мне, что в чем-то подобном был замешан когда-то и ваш отец. Он входил в окружение некоего Сен-Себастьяна. Сен-Себастьян вернулся, он здесь. Он опять собирает свой тайный кружок. Ему помогают Боврэ и другие. Одно жертвоприношение, жуткое, но без большого пролития крови — менее, по их меркам, значительное, они уже совершили и стали сильнее. Мне бы не хотелось пугать вас, Мадлен, но вы ни в коем случае не должны приближаться к приспешникам Сен-Себастьяна. Между прочим, в число их входит и Шатороз.
— Шатороз? — вздернула подбородок Мадлен. — Он всего лишь глуповатый напыщенный щеголь.
— В вас говорит голос вашего разума, но не души. Слушайте голос души — он важнее.
Мадлен смущенно и вопросительно взглянула на графа.
— Ваша душа подобна клинку — отточенному, сияющему, рассекающему покровы лжи и отверзающему дорогу к правде. Никогда не поддавайтесь сомнению, когда слышите этот голос, Мадлен!
— Я слышу его и сейчас, — прошептала Мадлен, но граф лишь пожал плечами.
— Скажите, — произнес он, отвернувшись к камину, — что вы чувствовали, когда говорили с этим хлыщом?
Мадлен вспомнила ужимки маркиза и содрогнулась, удивляясь силе охватившего ее отвращения.
— Я ощущала себя цветком, к которому подползает огромный червяк.
— Вот истина, — выдохнул Сен-Жермен.
— Но он же ничтожество, — возразила она не столько графу, сколько себе. — Он же ни на что не способен…
— Не надо недооценивать их, дитя. Общение с ними — путь к падению, к гибели.
— Но… вы? — спросила Мадлен, опустив голову и сосредоточенно изучая свои ладони. — Какое вам дело до того, что может со мной случиться?
Сен-Жермен отвернулся, не смея взглянуть в ее лицо, где начинало светиться понимание.
— Это не важно.
— Если вы не скажете, я попробую догадаться сама.
Взгляды встретились, граф сделал шаг.
— Ваша жизнь так ужасающе коротка, что мне не вынести, если хотя бы один ее миг будет потерян.
Мадлен встала, от ее щек отхлынула кровь.
— Сен-Жермен!
С тихим смешком граф отступил. Глаза его помрачнели.
— О, не пугайтесь. Я мог бы сломить ваше сопротивление, но подобные методы добиваться желаемого давно мне претят. Больше тысячи лет мне не приходилось принуждать женщину… и уж во всяком случае, не в общепринятом смысле.
В маленькой комнате стало вдруг очень тихо. Свечи в семи канделябрах покойно мерцали.
— Больше тысячи лет? — Мадлен хотелось недоверчиво хмыкнуть, но звук застрял в горле. — А сколько же вам на деле?
— Я не помню, — ответил Сен-Жермен, опять отворачиваясь. — Когда в Риме правил Цезарь, я был уже стар. Я беседовал с Аристотелем. Эхнатон восхищался статуей Нефертити, которую я изваял. Ныне столица его в руинах, но я бродил по ее улицам, когда она была еще молода.
— Как же случилось, что вы не умерли? — спросила Мадлен, чувствуя, что ладони ее холодеют.
— Я умер однажды… очень давно. Смерть необъятней, чем жизнь. И потому жизнь ценней, ибо она мимолетна.
Глаза Мадлен налились слезами. В голосе Сен-Жермена слышалась такая пронзительная тоска, что сердце ее разрывалось от жалости.
— О, только не надо меня жалеть! Я шел к осознанию истинных ценностей очень непросто. Временами мой разум погружался во тьму, и я купался в крови. Я искал жестокости, войн. Я с омерзением вспоминаю римские игрища. А позднее, вернувшись на родину, я отнимал у людей жизнь из, как это принято говорить, патриотических побуждений.
Сен-Жермен быстро взглянул на девушку.
— Как видите, мои нынешние прозрения оплачены дорогой ценой.
— Неужели бессмертие несет в себе столько печали? — прошептала она.
— Я не бессмертен. Эликсир жизни, — добавил он, прикасаясь к пламенеющему у горла рубину, — восстанавливает мои силы и не дает умереть.
— Вы прожили столько столетий и все же беспокоитесь обо мне. Почему? — спросила девушка тихо. Ответ был не нужен. Она его знала.