И часто, очень часто вспоминает о вас. Ах, дорогой батюшка, как верны ваши остережения! Теперь я и сама воочию вижу, что за внешним блеском жизни парижского общества скрывается пустота. Люди, окружающие меня, мелки, надменны, чванливы. Взять де Ла Сеньи — тетушка утверждает, что с его стороны вот-вот ожидаются решительные шаги, — возможно, он незлой человек, но у него холодное и равнодушное сердце. Его никто не учил, что надо уметь заботиться о ком-либо, кроме себя, а высший свет этому также не учит. Он богат, кое-как образован, довольно красив и держится очень учтиво, но я сама видела, как он проехал мимо плачущего ребенка и даже не обернулся на плач. Не удивительно, что вы бежали от этих людей. Но подумайте и о другом, ведь вы могли бы служить им примером. Долго ли вы будете хорониться в Провансе? Неужели в том, чтобы, слыть замкнутым чудаком, есть какая-то доблесть? Я высылаю вам приглашение на прием и всем сердцем надеюсь на скорую встречу. Приезжайте, я буду на седьмом небе от счастья. А вы своими глазами увидите, как повзрослела ваша проказница-дочь.
И впрямь, в Париже, я многое осознала. Размышления о божественном промысле породили во мне новое ощущение веры. В нашем мире, дорогой батюшка, кроме жизни и смерти есть еще и сострадание, позволяющее нам, смертным, преодолеть наш скорбный удел.
Если матушка уже возвратилась из дядюшкиного имения, передайте ей уверения в моей глубочайшей любви. С самыми искренними чувствами и в полной покорности вашим велениям остаюсь вашей любящей дочерью,
ГЛАВА 3
Лакей в синей ливрее с красной отделкой с поклоном распахнул двери небольшого салона и объявил:
— Граф д'Аржаньяк!
Сен-Себастьян оторвался от чтения и небрежно кивнул вошедшему. Граф, опешивший от такой неучтивости, растерянно замер в неловкой позе, явно не понимая как быть.
— Барон Сен-Себастьян? — дрогнувшим голосом спросил он. — Так это вы хотели меня видеть?
— Да, дорогой граф, — барон встал из глубокого кресла и беззастенчиво воззрился на гостя. — Я, как вы, возможно, догадываетесь, друг Жуанпора.
Жервез д'Аржаньяк инстинктивно дернулся, и Сен-Себастьян довольно кивнул. Очевидно, предварительные переговоры прошли более чем успешно.
— Вам вовсе незачем так волноваться.
Барон отошел к залитому солнцем окну и положил книгу на маленький столик, потом возвел глаза к потолку. Расписной плафон с весьма реалистичным изображением похищения сабинянок всегда приводил его в хорошее настроение.
— Я и не волнуюсь, — солгал д'Аржаньяк. Он все еще держал в руке шляпу и трость. — Однако, признаюсь, — продолжил граф после паузы, — я не вполне понимаю, что происходит.
— Да ничего, собственно. Вы не хотите присесть?
Граф уселся, положив шляпу и трость на колени. Сен-Себастьян перешел к камину. Несмотря на то что дождь прекратился, от окна ощутимо веяло холодком.
— И все же мне как-то странно, барон, — опять произнес гость с наигранной бодростью. — Слуга принес приглашение от Жуанпора, а приехали мы почему-то сюда.
— Ага, вы заинтригованы? — Сен-Себастьян медленно обернулся к д'Аржаньяку и с удовольствием отметил, что тот смутился как школьник. — Этого я и добивался.
— Но… но зачем?
Графу было не по себе. Какая все-таки глупость, что он не догадался надеть свой парадный костюм из красного атласа с расшитыми золотом рукавами. Тот сразу добавил бы ему веса. А посетитель в обычном камзоле из английского голубого сукна, конечно же, не способен вызвать почтение… Внезапно в его сознании шевельнулась неприятная мысль.
— Надеюсь, я ничего вам не должен?
Хозяин кабинета испустил долгий вздох.
— Лично мне — ничего. Но по стечению обстоятельств все же выходит, что вы у меня в долгу. На днях де Вандому понадобились наличные деньги, и он перепродал мне несколько ваших расписок.
Барон подошел к одному из столиков (их было в комнате три) и, открыв неглубокий ящик, достал оттуда связку бумаг. Демонстративно пересчитав расписки, он с сочувствием произнес:
— Дорогой граф, ваши ставки просто чудовищны! Опрометчивость не помогает в игре.
Жервез ощутил, что его бросило в краску.
— Не верьте слухам, барон. Эти деньги… они не проиграны.
— Неужели? — в голосе Сен-Себастьяна прозвучало вежливое сомнение. — Что ж, разницы в том никакой, — добавил он, бросая бумаги на столик.