Лазаревский Борис Александрович
Отъезд
Борис Александрович Лазаревский
Отъезд
Опять собирался дождь. В огромном помещичьем парке стало тоскливо, холодно и тихо. Со стороны плотины некоторое время было слышно, как, шлёпая копытами по грязной дороге, лошадь провезла какую-то тяжёлую, подпрыгивавшую на кочках повозку. Это возвращался из ближайшего села Куриловки конюх Иван, каждый вечер ездивший туда на бочке за водой для самовара. От пруда тянуло гниющей крапивкой и сыростью. В восемь часов вечера было уже совсем темно.
В доме по вечерам не зажигали огня, чтобы не налетали комары. Только на балконе, увитом диким виноградником, горела лампа под зелёным абажуром и освещала две мужские фигуры. Перед столом, за которым сидел помещик Брагин, переминался с ноги на ногу студент Демченко, загорелый, стройный брюнет, с лицом цыганского типа, одетый в тужурку и высокие сапоги.
Демченко хотелось поскорее окончить разговор с несимпатичным ему человеком и ещё более неприятные денежные счёты. Брагин, немного сутуловатый, угреватый господин, лет пятидесяти с лишним, улыбался, тянул слово за словом и поминутно вздыхал, точно шёл на гору. Казалось, ему очень не хотелось расставаться с лежавшими на столе двумя засаленными двадцатипятирублёвыми бумажками и несколькими золотыми.
-- Да вы, Андрей Павлович, садитесь! -- сказал Брагин и посмотрел на студента.
-- Нет, спасибо: мне ещё нужно кое-что уложить.
-- Ну, как хотите. Так, значит, с Мишей начали вы заниматься с четвёртого июня... Постойте, я скручу папиросу... Ну, хорошо. Так. Сегодня девятнадцатое августа. По пятидесяти рублей в месяц, значит, следует вам сто двадцать пять рублей. Взяли вы за это время шестьдесят три рубля и сорок копеек, итого, как говорится, следует вам в выдачу шестьдесят один рубль и шестьдесят копеек. Да, помните, на вокзале за буфетом я дал вам ещё пятьдесят пять копеек?.. Выходит, в копейках остаётся только пятачок. Так?
-- Так, -- машинально ответил Демченко и переступил с ноги на ногу.
-- Ну, вот получите! Спасибо вам! Экзамены Миша выдержал хорошо, значит, что и требовалось доказать. Да, что я ещё хотел вам сказать?.. Ах, да, да вы уже простите: фаэтона я вам сегодня не дам. Грязно знаете, -- завтра мыть его придётся. Тут хоть и недалеко, а дорога убийственная. Сидор теперь занят, -- рабочая пора, всякий человек нужен. Вас повезёт в пролётке Иван. Поезд, кажется, отходит в два часа ночи, да?
Демченко кивнул головой и подумал: "К чему он всё это плетёт? Ведь отлично знает, когда уходит поезд".
-- Вы уже извините, -- продолжал Брагин, -- я не досижу и провожать вас не буду, а пойду спать по-стариковски в десять. Я ведь в шесть часов уже на ногах, -- молотьба у меня завтра начинается. Верочка вас накормит ужином, а насчёт лошади я уже распорядился. Ну, всего хорошего! Ещё раз спасибо!
Он встал, обнял и поцеловал студента. Демченко едва заметно отдёрнулся, так что поцелуй пришёлся в нос; потом поклонился и, легко ступая по отсыревшим ступенькам балкона, пошёл к себе во флигель укладываться.
Проходя по тёмной аллее, он радовался, что идёт по ней в последний раз, и мысленно представлял себе, как через три часа к флигелю подъедет Иван и понесёт в пролётку его чемодан и корзину. Потом в его голове ясно нарисовалась тускло освещённая станция, буфетчик с рыжей бородой и, наконец, медленно подходящий к платформе поезд с блестящими от дождя стенками вагонов.
Жилось ему в это лето хорошо. После занятий с ласковым и способным учеником он пользовался полной свободой. Сам Брагин никогда его самолюбия не задевал, а его жена, Вера Николаевна, двадцатишестилетняя, красивая, вполне интеллигентная женщина, относилась к Демченко как к равному, старалась предоставить возможный комфорт и любила поговорить с ним по душе. Тем не менее в течение этих двух с половиной месяцев он постоянно испытывал какую-то неловкость, точно это была не действительная жизнь, а какой-то очень долгий сон, в душную ночь, на бумажном белье.
Неловкость эта чувствовалась особенно остро тогда, когда приходилось говорить и быть вместе с Брагиным.
Не отдавая себе в этом отчёта, Демченко ненавидел его и за то, что тот кричал за столом на сына, и за то, что он, получая в год около шести тысяч дохода, ездил по железной дороге в третьем классе и женился в сорок лет на семнадцатилетней девушке.
Брагин был противен ему, когда кричал на крестьян за потраву, когда приказывал кучеру давать лошадям овёс только перед поездкой и когда кривился при виде всякого въезжавшего в усадьбу гостя, а потом, размахивая руками, шёл скорым шагом к нему навстречу и улыбался. Вера Николаевна казалась женщиной, продавшей себя, не сумевшей настоять, чтобы её единственного сына, девятилетнего Мишу, не отдавали в закрытое учебное заведение, а потому заслуживавшей только презрения. Если она говорила с ним особенно ласковым, задумчивым тоном, Демченко старался отвечать так, чтобы сделать ей больно.