Глядя на роскошные волосы, высокий бюст и немного утомлённое лицо Веры Николаевны, он часто думал: "Тебе хотелось комфорта и спокойной жизни, -- ты и получила всё это. Теперь тебе ещё хочется, чтобы тобою увлёкся и объяснился в любви кто-нибудь молодой, пылкий, не похожий на твоего мужа; но от меня ты этого не услышишь никогда. Нельзя в одно время служить Богу и мамоне. Твой Бог -- муж с его приходорасходными книгами и разговорами о деньгах, которого ты видишь только за обедом да в спальне, когда он приходит туда, чтобы, кряхтя и охая, переодеться в чистое бельё".
Зимой Демченко ожидала лихорадочная жизнь большого города и беготня по урокам, и всё-таки он был рад, что уезжал от Брагиных, и ему не было жаль ни огромного парка, ни свободы, ни комфорта.
Во флигеле он долго укладывал книги, одежду и засушенные растения, уложенные в какие-то рамки с пропускной бумагой, которые горничная Дуняша называла пяльцами. Застегнув ремни на чемодане, он заходил взад и вперёд по комнате, насвистывая грустный малороссийский мотив.
В половине одиннадцатого пришла Дуняша и, поглядывая на увязанную корзину и чемодан, сказала:
-- Барыня просит, чтобы вы ишли кушать.
-- А, сейчас, сейчас! Обождите! -- Демченко остановился, вынул из кошелька пятирублёвый золотой и положил его в руку Дуняши.
-- Что вы, Андрей Павлович, зачем это мне?
-- А так, за труды ваши, -- ответил он и потом взял её за плечо и поцеловал в щеку.
Дуняша густо покраснела и, пятясь назад, выскочила на крыльцо. Демченко не стал её догонять, дунул на свечку, надел фуражку и пошёл по аллее, насвистывая всё тот же мотив.
"Славная эта Дуняша! Напрасно я раньше с ней не затеял лёгкого флирта. Ей-Богу, в тысячу раз симпатичнее и искреннее этих несчастных барынь", -- думал он, подходя к дому.
На балконе был накрыт стол, и на нём расставлены: бутылка с водкой, вишнёвая наливка в стеклянном кувшине, холодные караси в сметане и вареники, всё его любимые блюда. Возле стола в кресле-качалке сидела Вера Николаевна в сиреневом шёлковом пеньюаре. Увидев Демченко, она встала, грустно улыбнулась и сказала:
-- Что же это вы, Андрей Павлович, не хотите даже провести с нами последний вечер?..
-- А разве супруг ещё не улёгся? -- спросил Демченко, не отвечая на вопрос.
-- Нет, уже спит.
-- Так почему же вы говорите "с нами"?
-- Просто по привычке, а вы к словам придираетесь.
Слово "супруг" и тон его голоса обидели Веру Николаевну; она замолчала и снова села в качалку, зашелестев своим пеньюаром.
Демченко выпил рюмку водки, положил на тарелку карася и стал есть. Молчали. В саду сторож застучал в колотушку, и где-то далеко залаяли собаки. Прогудел возле лампы жук с растопыренными крыльями и снова улетел в темноту.
-- Вы напрасно думаете, что я не хотел сидеть с вами: нужно было уложиться, -- вот и всё. На вокзал раньше, чем в час, ехать не стоит, и поговорить ещё успеем, -- сказал Демченко, проглотив кусок, и голос его прозвучал гораздо мягче.
Вошла Дуняша, поставила на стол огромный глиняный кувшин с простоквашей, покосилась на Демченко и снова ушла.
-- Скажите, только совершенно откровенно: вы очень рады, что покидаете нас? Мне бы это хотелось знать, -- быстро проговорила Вера Николаевна.
-- Видите ли, говорить о таких вещах откровенно не принято... Конечно, отчасти я рад. Мне в этом году предстоит получить диплом и поступить на службу. У меня есть сёстры, им помогать нужно. Одна вот собирается выходить замуж за бедного человека, которого она любит; хотелось бы побывать на свадьбе, а это будет на той неделе. Вас лично покидать мне, может быть, и жаль, но с другой стороны, для роли развлекателя, если можно так выразиться, я считаю себя неспособным, и буду ли я здесь или не буду, вам ведь от этого ни холодно, ни жарко.
-- Желала бы я знать, что вы обо мне вообще думаете?
-- Что я о вас думаю? Хм!.. -- Демченко налил полный стакан наливки и выпил его залпом, потом встал из-за стола, заходил взад и вперёд по балкону и заговорил. -- Знаете ли, когда-то, будучи гимназистом, я гостил в Волынской губернии у своего дяди. Окрестности возле его имения были красивые, и я каждый день, когда взрослые после обеда ложились спать, уходил гулять по долине небольшой речонки. Во время одной из таких прогулок я наткнулся на группу мальчиков-пастушков, которые, должно быть, от скуки занимались тем, что, поймав молодую галку, производили над ней разные жестокие эксперименты. Они обрубали ей очень коротко крылья и, привязав за ногу верёвочкой, пускали её на волю. Всякий раз, как только галка, захлопав своими обрубками и вытянув шею, порывалась бежать, самый старший и, должно быть, самый жестокосердный мальчик сейчас же дёргал за верёвочку, и галка падала, а остальные, переглянувшись, принимались хохотать. Эта сцена меня ужасно взбесила; овладев собою, чтобы не закричать на пастушков, я медленно подошёл к ним и спросил, зачем они издеваются над беззащитной птицей? Главный мучитель сначала посмотрел на меня с большим удивлением, а потом очень спокойно ответил, что поймал галку и хочет отнести к себе в хату, где думает её за зиму приручить; а отрубил ей ножом крылья, чтобы она не улетела; но так как до захода солнца ещё далеко, и гнать домой скотину не пора, то они забавляются над галкой, которая, несмотря на то, что у неё отрубили крылья, всё ещё воображает, будто может куда-то улететь! Хладнокровие, с которым он говорил, возмутило меня ещё больше, и я, не расспрашивая больше ни о чём, потребовал, чтобы они сейчас же перестали мучить бедную птицу или продали бы её мне. Мальчики меня не поняли и, кажется, решили, что мне самому хочется также поиграть с галкой, и после небольшого совета между собой уступили мне её за гривенник. Положив бедную птицу за борт куртки, я скорым шагом вернулся в усадьбу дяди и принялся устраивать для галки самодельное гнездо среди кустов сирени, думая, что на свободе она оправится. На другой день, не пив ещё утреннего чая, я побежал в сад; но возле того гнёздышка, которое так заботливо устраивал, увидел только одни оставшиеся от галки пёрышки: должно быть, ночью её съела кошка. Отнимая у пастушков галку, я не сообразил, что они успели её уже искалечить, обессилить, словом, сделать беспомощной настолько, что на свободе она всё равно не могла бы жить, и мне стало ужасно досадно за то, что я её взял от них, где, может быть, хоть и в неволе, она ещё долго жила бы и, пожалуй, дожила бы до тех пор, пока совершенно успокоилась и примирилась бы со своею участью.