Демченко замолчал.
-- Что же вы хотите этим сказать? -- спросила дрогнувшим голосом Вера Николаевна.
-- То, о чём вы меня спрашивали.
-- А нельзя ли это рассказать как-нибудь яснее?
-- Видите ли, -- сказал он, остановившись и закладывая руки в карманы тужурки, -- рассказывая вам о таких вещах как ваша жизнь и, весьма вероятно, даже многого в ней не понимая, я могу наговорить лишнего, обидного, а может быть, даже и несправедливого; а потому вы лучше разрешите мне об этом больше не распространяться. Ведь вы же сами просили меня не говорить о ваших отношениях с мужем.
-- Ну, как хотите!..
-- А если я в своём рассказе сказал что-нибудь для вас неприятное, то вы уже великодушно простите!
-- Нет, нет, ничего; только всё-таки вы меня не понимаете...
-- Может быть, так я же и прошу извинения.
-- Что же вы больше ничего не кушаете?
-- Спасибо! Не хочется. Вот наливки выпью: такую наливку, вероятно, уже не скоро придётся пить, -- он снова налил полный стакан. -- Могу ещё добавить, что галка попала в неволю случайно, а вы...
-- Для меня ясно только, что вы меня не понимаете. Теперь расскажите лучше о своей жизни в городе. Влюблялись вы когда-нибудь, ухаживали, любили искренно?
-- Всякое бывало...
-- Расскажите мне о современных барышнях, о их нравах; я ведь уже лет пять, как не была в столице.
-- Да они такие, как всегда были и будут. Есть серьёзные, любящие и работу, и науку, и искусство; а есть такие, что вот сегодня познакомишься, а завтра уже и "ты" и "Андрюша". Бог их знает, разные есть.
-- Вот этого я решительно не понимаю, как можно сегодня познакомиться, а завтра перейти на "ты". Чувства, которые заставляют их это делать, уже ни в каком случае не могут быть искренними.
-- Ну да, тоже, в таких романах да искренности захотели!
Вере Николаевне в этой фразе послышалась какая-то затаённая грусть о том, что на свете бывают такие романы.
"Какой он хороший, какой честный человек", -- подумала она и молча стала ждать, когда Демченко снова заговорит, чтобы только слышать его голос. Демченко и в самом деле говорил искренним, грустным и даже нежным тоном.
Теперь, когда до отъезда оставалось всего полтора часа, а для разговоров ещё меньше, страх (который его мучил целое лето), что Вера Николаевна может им серьёзно увлечься, прошёл. От этого тона на душе у Веры Николаевны стало вдруг так легко, как только бывало очень давно, во время разговоров с любимым, теперь уже умершим братом. Примешивалось ещё и чувство радости, почти счастья от мысли, что пренебрежительная манера, с которой Демченко обыкновенно говорил с ней, была только напускной.