“Я - хозяин этих мест Кеябдар. Уходи отсюда и больше не возвращайся, ты осквернил святыню, из-за тебя произошло убийство! Я сохранил тебе жизнь ради другой жизни".
Затем он поднял свою руку и протянул ее к переливающемуся шару, как будто хотел дотронуться до него...
Баркалов открыл глаза. Солнце пробивалось через ветви деревьев. Учёный обнаружил себя сидящим около поваленного дерева, а перед ним на земле лежали краюха хлеба и сало. Мешок и шар валялись поодаль.
Пока он ел, то пытался осознать, что же с ним произошло - сон это был или явь? Ещё раз пошарив в мешке, он обнаружил одежду и документы Данутовича, а также четыре небольших самородка золота из пещеры.
Вернувшись в стойбище, Баркалов рассказал тунгусам, что на них напала стая волков, которые задрали Хадиуля и Данутовича. Под плач женщин и бубен шамана, он сел на подводу и вернулся в избу, где его ждали члены экспедиции.
Им он рассказал то же самое. И только начальнику экспедиции, Анатолию Антонову, Баркалов поведал всю правду, за исключением своего лесного видения, чтоб тот не подумал что он тронулся умом.
Антонов слушал очень внимательно, рассмаривая шар, и крутил в руках самородки. Затем они вернулись в Красноярск. Смерть Данутовича списали как несчастный случай, чтобы замять это дело ушло всë золото из пещеры.
Антонов не написал в своём отчете об экспедиции про этот случай. Они договорились вернуться в Москву и совместно заняться исследованием находки Баркалова. Так и произошло, они очень долго и плодотворно работали вместе, но профессор Анатолий Антонов скоропостижно скончался от болезни сердца.
На Баркалова был написан донос, что он английский шпион, и, если бы не сын Антонова Виктор, который был в курсе над чем работал его отец, то сгнил бы он в лагерях Магадана.
Накануне
Профессор Баркалов оторвал ладони от лица, отодвинул тетрадь, встал и подошел к шкафу, хрустя осколками битого стекла. Он слегка качнулся и неуверенно отмахнулся рукой, как будто отгоняя от себя непрошенные воспоминания.
Наступил декабрь 1940 года. Тянулись обычные серые будни, день цеплялся за день, работа поглощала все силы, желания и мысли Баркалова. В один из таких пустых дней профессор по своему обыкновению увлеченно экспериментировал с химическими составами. Он изо всех сил старался разгадать формулу жидкости из инопланетной капсулы. К сожалению, её осталось очень мало, почти вся ушла на составы для выращивания инопланетных эмбрионов. Большинство из них погибало на ранних стадиях, не успев завершить развитие.
Но один выжил и профессор считал это для себя огромной удачей. Только один, которого сначала звали "серийный номер ГОС-213", потом, по мере взросления, "сер. ГОС-213", и, в конце концов, всем надоело ломать язык, и его стали звать просто Сергей, Серёжа.
Со временем гуманоид, преодолев массу пугающих метаморфоз развития, сформировался в светловолосого худощавого подростка довольно высокого роста, с голубыми глазами, на вид лет эдак шестнадцати.
Мальчишечка обладал живым умом, он как губка впитывал поступающую информацию, которой ему постоянно было мало. Он уже давно просто “проглотил” те жалкие юридические справочники, которые ему когда-то притащил Корольков. Но по-прежнему больше всего из потока всевозможной новой информации, которая поступала со всех сторон, его интересовали юриспруденция, право, законотворчество.
Для догляда за ним, как в старые времена к дитяти нанимали гувернера, к нему приставили Королькова. И, как это ни удивительно, Афоня сам того не заметив, прикипел к пареньку. А Сережа, выросший в запретах, несмотря на энциклопедические знания и старания Королькова и Баркалова, был абсолютно диким, асоциальным человеком.
"Прямо Иван Антонович, узник Шлиссельбургский, - хмыкнул про себя профессор, подумав о Сергее, только наш, советский, - надо его в люди выводить, чтоб научился жить и в людях разбираться. А то с такими способностями попадет не в те руки, и игрушкой чьей-нибудь станет, натворит дел... Не дай Бог..."
Профессор вдруг подумал о том, что он и сам до конца не знает на что способен Сережа, но он чувствовал что это не человек. Он внешне похож: говорит, ходит, смотрит, но это не человек.
Он поежился, его руки слегка дрожали, но он все равно, как ведьма Гингема составлял, перемешивал, нагревал свое волшебное зелье, почти по наитию добавляя все новые и новые компоненты в большую, напоминающую круглый аквариум емкость, уже до половины наполненную жидкостью. Он сморщил нос, не совсем удовлетворившись результатом, да еще у него со вчерашнего дня сильно болело горло, и он решил прополоскать его настойкой на монгольских травах.