- Вы бы прибрались здесь, что ли... - Арчибальд с трудом пробирался внутрь, не наступая на одинокие книги на полу, а вот хозяин дома, несмотря на старость, пробирался с ловкостью ребенка, который пытается не наступать на линии мощеного плиткой пола. - Черт тут ногу сломит, мистер Рочески, а я то и подавно.
- Ты, Арчибальд, тот еще чертенок, но поверь, делаю я это не из пакости или лени. Просто так я знаю, что каждая книга на своем месте, там, где я её оставил или там, откуда их забирала Беата. Ты что-то выпить принес, как я вижу?
- Думаю, “Странник” вас не удивит.
- Ох, “Странник”. Я думаю о разбитых людях, когда пью его, Арчибальд, - Рочески упал на красивую пыльную тахту посреди гостинной, подняв клубы пыли. - Присаживайся и давай угощайся, а то совсем понуро выглядишь. Твоему разуму нужна пища и кроме грызущих мыслей, сорванец.
- Почему сорванец?
- Потому что я был таким же, как и ты, так что сколько рожицу в пай-мальчика не корчи - меня не проведешь, Трести. Бери тако, а я возьму рыбу, которую ты принёс. Смотреть уже не могу на этот мексиканский ужас для желудка, чего я вообще вздумал их заказать...
- Мистер Рочески, у меня немного времени…
- Не поверишь, Арчибальд, но у меня тоже. Я же от этого не прекращаю пить пиво?
- Что врач говорит?
- Да к чертям этого врача, я не в том состоянии, чтобы слушать его советы насчет оставшихся мне дней. Дышать день ото дня становится вся тяжелее, а желания вставать с постели всё меньше и меньше. Зато вчера по газону прошелся. Видел, насколько аккуратный теперь дворик? Вот и все пусть видят, что у старика Рочески всё хорошо, так проще. Не важно ведь, насколько дорогая на тебе шляпа, если в голове сущий беспорядок, верно?
- Что случилось, мистер Рочески?
- Жизнь со мной случилась, Арчибальд. Долгая, прекрасная, настоящая жизнь, такая, какой и создал я её сам. Жаль только Беата не слышит моих слов. Ничего, когда встречусь с ней в Париже, в “Шекспире и компании”, тогда она и услышит их от меня. Наверняка будет рада, что я хоть когда-то набрал ума в свою голову.
- В Париже? Не понимаю, мистер Рочески, разве миссис Беата не умерла тем летом?
- В Париже, сорванец, в Париже 20-х годов, в месте, где сходились величайшие творцы прошедшей эпохи. Она боготворила Хемингуэя, хоть он всегда казался мне заносчивым быком, оттого в “Шекспире и компании”. Мы договорились с ней в её последние минуты.
- Это чудесно, - едва слышно сказал Арчибальд, наклонив голову.
- Выпьем же, мой ненаглядный троечник, за прекрасное горе, что лучше всех чудес, ибо есть их родителем.
- Вы о чем?
- Я о жизни. Небо, так и не научил тебя хоть немного анализировать метафоры, сколько не старался. Ты пишешь хоть что-то?
- Нет. Мне кажется, что это бесполезно.
- В этом есть твоя суть, которая отличает тебя от миллиардов других живущих. Делай это не для того, чтобы выделиться, Арчибальд, а для того, чтобы быть самим собой.
- Почему вы всегда были добры ко мне, мистер Рочески?
- Кто добр? Я - добр к тебе?! Убавь пыл, юноша, мой предмет был единственным у тебя на тройку, а я был единственным здравомыслящим человеком в коллективе учителей, который не ставил тебе оценки за то, что ты профессионально лупишь других идиотов на ринге.
- Но я не видел у вас дома Синдию Керолайн или Айвана Лебовски, хотя те назубок знали всё, что вы задаете.
- В тебе горит свет, Арчибальд. Твои глаза, когда я вручил тебе сборник Керуака и рассказал, что там про таких же гульвес, как и ты… Они пылали огнем чистой, ясной и верной жизни человека, который не стал бы изощряться ради собственной выгоды. Ты был правдив, даже в самых своих дурных проявлениях. Это редкость.
Когда Арчибальд шагал от двери Рочески по узенькой тропке из дикого камня, что была мостом в зеленом океане подстриженного газона, что-то заставляло его не оборачиваться.
- Арчибальд! Постой.
- Оставьте вы это пиво и закуски себе, не возьму я их обратно, лень тащить.
- Да постой ты, сорванец!
- Стою, мистер Рочески, стою прямо и не двигаюсь.