«Отличная новость, – размышлял я, – думаем дальше. Похоже, своей попыткой разговорить, я заставил бедного монаха нервничать, а когда волнуется, он становится ужасно невнимательным. Любопытная информация! Надо будет нею воспользоваться».
Как оказалось, домашний арест это очень даже скучное занятие, особенно, если он затягивается. Весь первый день я просто лежал и смотрел в потолок. Удавалось оторваться от столь важного и полезного занятия только тогда, когда брат Тимофей приносил еду. В день второй я уже не мог бездействовать, а когда выяснилось, что дверь открыта и я практически свободен, жажда действия буквально взорвала меня изнутри.
Первым порывом было встать, выйти и размять ноги, прогулявшись по коридору. Идея глупая и несвоевременная. Хорошо хоть я вовремя это понял и ограничился лишь тем, что приоткрыл дверь и глубоко вдохнул с виду такой же как и в келье, но столь сладкий и манящий воздух свободы.
В тот же час в моей голове начало вырисовываться нечто отдаленно напоминающее план. «Очень хорошо, – думал я. – Настоятель сказал, что я должен уехать, и я уеду. Но не сразу. Первым делом поговорю с ней, с той девушкой. Может, хоть узнаю, почему меня к ней влечет!».
Я решил так – попытаюсь снова заговорить с Тимофеем. Один раз это уже сработало, почему бы не повторить? Если повезет, вечером буду свободен, а там уже знакомым путем…
Такое вот подобие плана. Не обошлось, конечно, без нескольких «если», наверное, их было даже слишком много. Да, безусловно, на этот раз Тимофей может быть более собранным, может, кто-то из братьев заметит открытую дверь, может даже сам настоятель. Вполне вероятно, что ночью меня будут охранять, почему нет! А еще подвал может оказаться заперт. А еще… «Но я уже и так один день потерял, о чем гадать – дождусь вечера, там все и решится. Ведь, в конце концов, существует же еще и везенье!» – поставил я жирную точку в череде бесконечных сомнений.
Явившись с обедом, брат Тимофей поковырялся ключом в замке и изрядно удивился. Открыл дверь, недоверчиво посмотрел на замок, с подозрением на меня, потом снова на замок. Я не стал баловать его вниманием, отвернулся к стене и молчал. Надо было беречь силы до вечера, готовиться, а пока пусть думает что хочет, я же буду его игнорировать!
С уходом Тимофея ушло и мое мнимое спокойствие, а за час до ужина я и вовсе весь изошел на нервы. Я не мог лежать, не мог сидеть. Какие-то странные предчувствия или муки ожидания не давали мне покоя. Я вскакивал со стула, подбегал (насколько это возможно в тесной келье) до двери, прислушивался. Вздрагивал от каждого шороха с той стороны, а если слышались чьи-то шаги в коридоре, сердце взрывалось мощнейшими ударами и грозило выскочить из груди.
Но вот я дождался. Послышались тяжелые грузные шаги толстяка. Я слышал шарканье его ног, его дыхание, которое вполне бы пошло громадному медведю. Звуки приблизились, затихли на мгновение, затем тишина взорвалась долгожданным звуком – в замочную скважину вставляется ключ. Один оборот, еще один. Дверь открылась и вот брат Тимофей уже на пороге кельи. Проходит внутрь. Изо всех сил делает вид, что не замечает меня. Старается! Опустил поднос на столик, выложил тарелки, собрал грязные, оставшиеся от обеда. Тяжелый вздох и он, повернувшись, направляется к двери…
На протяжении всего длинного до бесконечности дня я готовился к этому. Я подготовил множество фраз, предложений, выделил несколько способов начать разговор, а вот сейчас все забыл! Подчистую! А делать что-то надо! И уже сейчас.
Брат Тимофей еще раз вздохнул, протянул руку к двери. Сейчас он выйдет и все!
– Слушай друг мой, а по поводу обоза новостей нет? Может настоятель что говорил, – выпалил я первое, что пришло на ум.
Словно испугавшись звуков моего голоса, брат Тимофей вздрогнул и застыл на месте. Его рука остановилась, коснувшись дверной ручки. Надо было дожимать, давить, пока он не ушел.
– А про меня что говорят? Может, какие новые указания?
Медленно, очень медленно Тимофей поворачивался ко мне. В его глазах светилось одно – ужас. Я вдруг подумал, неужели это настоятель так запугал бедного малого, что ему, балагуру и говоруну, была страшна одна только мысль о разговоре со мной. А что, он мог! Я однажды стал невольным свидетелем одной «воспитательной беседы». После того разговора молодой послушник долго еще от малейшего шороха вздрагивал. Не иначе, так и мне, тому мне, доставалось. Тогда понятны все эти приступы панического суеверного страха! Правильная обработка…