Я решительно направился на свет, к глазам, что цвета поля. Послышался лязг замка, дверь распахнулась. Я увидел ее, она улыбалась, звала, манила. Она стояла, я бежал, нас разделяли всего лишь несколько шагов, но тут мощнейший взрыв сотряс большущее строение. Стены загудели, будто каждый из тысяч камешков, из которых они были сложены, сдвинулся с места. Тяжеленная плита, которая была частью свода подземелья, сначала подвинулась, а затем как-то на удивление медленно начала падать. Один ее конец заваливался на распахнутую металлическую дверь, на нее, стоявшую в освещенном проеме, другой метил просто мне в голову. Я закричал…
Глава тридцать вторая
– Я кричал, но не слышал собственного голоса. Все заглушали грохот падающих камней и нарастающий с каждой частичкой мгновения монотонный гул. Но вот не стало и его. Медленный полет каменной плиты закончился, меня ослепила яркая вспышка, за ней последовало нечто подобное удару током, я очнулся уже в больнице. Помнишь тогда, в палате, я говорил о сне, который мне не дали досмотреть? Сейчас я так не думаю. Более того, уверен, мне было показано все, и досмотрел я все, все до самого конца. Уверен, таким был финал Свято-Васильевского монастыря, и с ним меня, простого слуги Господа нашего, брата Иоанна.
– А ты не пытался разузнать, что на самом деле тогда случилось с монастырем? Ведь хоть какие-нибудь документы должны были сохраниться!
– Не осталось ничего, совсем ничего. Скорее всего, те несколько писем, о которых я тебе рассказывал – это и есть то немногое, что от него осталось. Я спрашивал, историки говорят, такое возможно. Слишком уж недолго просуществовал монастырь, да и времена были такими, что уж очень быстро все менялось.
– А сам как думаешь, что это было?
– Да ничего я не думаю. Чтобы стереть с лица земли такое громадное сооружение, да еще и на совесть построенное, а с ним и стену и все пристройки, должно быть, как минимум, землетрясение. Но никаких подтверждений тому нет. Может было именно так как мне и виделось: молния ударила, вот и… хотя, я сам в это не верю, – он беззвучно зашевелил губами, медленно кивнул и произнес: – Я вот что вспомнил, надеюсь, ты не забыл письмо мое зашифрованное. Как там было? Подвалы доверху забитые порохом! Может это она, та самая причина? Я, правда, ничего подобного не видел, да ведь и видел я всего ничего! А порох это такая вещь, достаточно одной слабенькой искры, чтобы разнесло все в пух и прах! И вовсе неважно, что послужило тому причиной, молния, или что-то иное. Да! Теперь я практически уверен. Так оно и было. Ведь если монастырь находился на границе по-настоящему диких земель, он должен быть готовым ко всяким неожиданностям. Готовым к обороне, – он неестественно засмеялся. – Но в том письме есть и еще одна истина, та и вовсе неоспорима. Монахи никакие не воины. Один мой друг Тимофей чего стоит! Достаточно с ним заговорить – он тут-таки в обморок падает. Страшно предположить, что случится, если над его головой пуля просвистит!
Я попытался сменить тему:
– А что после больницы, как себя чувствуешь?
– Да, ты прав, это было уже после… больницы, – он посмотрел сквозь меня. – Но нет, ты не выдумывай. Никакие это не чувства! Это исключительно сотрудничество, дружеская помощь, если хочешь… жаль что она погибла. Просто на пешеходном переходе, мгновение, удар, и сразу насмерть. Что называется, не приходя в сознание…
Он замолчал. Похоже, болезнь не прошла бесследно. Вот он уже и говорит сам с собой. Я, было, собирался заговорить о погоде, но он громко рассмеялся.
– А знаешь, меня ведь повесили! – он потер шею рукой и изобразил страшную гримасу. – Жаль только не на настоящей виселице, а просто на дереве, но выбирать не приходилось, мое мнение никого не интересовало. Накинули веревку, на шею, просто вот так… знаешь, а это больно! Больно, когда позвонок не ломается сразу, когда грубая веревка сдавливает горло, не давая дышать. Когда висишь, дергаешься, ноги болтаются, непроизвольно пытаются нащупать опору, но далеко она, не дотянуться. Лишенный воздуха мозг лихорадочно соображает, ищет выход, а поделать ничего не может. Висишь ты, медленно умираешь, а вокруг шумит толпа, не иначе как наслаждаясь твоей болью, упиваясь твоей смертью!
Я испугался. Не знаю, за кого больше, за него или все-таки за себя. Впервые общаюсь с умалишенным, но…
С той поры, когда я навещал моего странного знакомого в больнице, прошло более полугода. Он не давал о себе знать, да и я, если честно, не пытался ничего о нем разузнать нового. Мне хватило и того, прочитанного в его тетради-дневнике. Так бы все и продолжалось, но вот меня, «почетного командировочного» (так титуловал меня директор) опять-таки послали, и опять-таки в командировку. Правда, на этот раз более или менее приятную – на морское побережье. Здорово хоть один раз в году побывать на море, пусть даже видеть это самое море доведется крайне редко, исключительно пробегая мимо по набережной и вовсе не важно, что ранняя весна не лучшее время для поездки на курорт!