Я и не заметил, как меня поставили на колоду. На шею набросили веревку. Смотрю ввысь – надо мною густая крона старого дуба. Медленно покачивается она, словно великан укоризненно качает головой. Но за что он меня укоряет? Я ведь только…
А вон просто напротив окно Софии, а вот и она сама в открытое окошко смотрит. Почему-то захотелось так просто по-детски рассмеяться и помахать ей рукой, но не могу. Не могу смеяться, губы распухли и совсем не слушаются, махнул бы руками, но тоже не получается – связаны они, крепко связаны за спиной. А ее губы шевелятся, может, говорит что-то, а может, молится. Скорее всего, молится, беззвучно молится за душу невинно убиенного раба божьего…
Краем глаза замечаю как граф собственноручно, но не руками, а ногой, выбивает из-под меня колоду, я падаю, проваливаюсь в бездну. Только там вовсе неглубоко. Веревка тут же врезается в шею и больно давит, хочется кричать, но из передавленного горла вылетает лишь еле различимый хрип. Ноги дергаются, ищут опору. А там неподалеку София в окне, такая бледная она. Она уже ничего не говорит, она, как и я, падает, падает на пол, лишившись чувств. Свет в моих глазах меркнет, и я начинаю понимать, что еще одна жизнь, еще одна попытка потеряна и только из-за моей безмерной глупости. Какая жалость!
Глава тридцать шестая
– Занимательно, да? Я знаю, как закончилась еще одна моя жизнь!
– Короткие у тебя жизни!
– Точно! Я тоже заметил, но не только это. Вообще, создается такое впечатление, будто бы какая-то высшая сила делает все возможное, чтобы мы с ней не встречались, а когда вопреки ее стараньям нам удавалось увидеться, нас тут же наказывали. Похоже, нам, мне, хотели привить уменье ценить каждый день, каждый час, каждое мгновение, – он снова засмотрелся в окно, и тихим шепотом добавил: – Думаю, это получилось.
– А дальнейшие действия к чему-нибудь привели?
– Была еще одна попытка до того как Ирина погибла. Но там, не знаю даже как сказать, там все и вовсе непонятно. Конечно, я не мог полностью прожить свою прошлую жизнь, думаю, что это и вовсе невозможно. Тогда, еще в первый раз, в больнице, пребывая, что называется, в состоянии комы, мне удалось отследить целый год своей, той своей, жизни. А уже во второй, чуть более двух суток. Ирина что-то говорила о том, что не может держать меня в таком состоянии слишком долго, говорила о каких-то необратимых процессах в организме. Что даже с ума сойти можно, хотя не факт, что я уже не сошел! Что-то она рассказывала о каких-то методиках, позволяющих выявить интересующий меня промежуток, что-то о способах… – он замолчал, удивленно посмотрел на меня, осмотрел комнату и глуповато улыбнулся. – В последнее время я частенько теряю нить разговора. Не иначе как возрастное. Но не в этом дело. В тот, в последний раз, все было не так. Я еще и сам толком не понял, в чем суть происходящего, где смысл…
Я открыл глаза. Просто надо мною провисала панцирная сетка старой кровати. Нет, не подумай, я не на полу оказался, просто лежал на первом «этаже» двухъярусной кровати. Именно такие когда-то давно мы сами мастерили, в общежитии это было, во времена моей студенческой юности. Очень простая конструкция. Нижняя кровать оставалась без изменений, а вот у верхней переворачивались спинки, от чего та становилась выше. Полученную «перевернутую» кровать ставили на обычную и скрепляли всю конструкцию болтами. Ну, как-то так. Уверен, в наше время подобный опыт мало кому понадобится, разве что в качестве зарядки для ума.
Осматриваюсь. Вот это да, просто нет слов! Я ведь и вправду лежу на своей кровати в памятной (да не просто памятной, легендарной!) комнате номер двести двадцать пять. Все, как и тогда, в те далекие и такие противоречивые девяностые. Две двухэтажные кровати у стен напротив друг друга и еще одна, обычная, несколько в стороне. Старый, видавший многое шкаф просто поперек комнаты, он отделяет «спальню» от «столовой», на нем телевизор. Также старый, черно-белый, ламповый. Тяжеленный он, помню, как мы его тащили по лестнице! Но ведь для телевизора это не самый главный критерий, главное чтобы работал. С этим он прекрасно справлялся…
И вот я снова там. Снова тогда. Та же атмосфера, атмосфера юности, студенчества и чего-то еще, чего-то неуловимого, того, что осталось в те такие далекие времена.
Уже утро. Весна вступает в свои права. Окошко открыто. В него влетают веселые отблески пробудившегося солнца, через него же в комнату вплывают удивительные голоса птиц, частично заглушаемые шумом проезжающих мимо машин, слышны обрывки разговоров.