– Угощайся, угощайся и рассказывай что привело?
Да она давно должна бы выйти на пенсию, на заслуженный отдых. Именно так, на заслуженный! Уж кто-кто, а учителя в большинстве своем отдых заслуживают. Она так точно заслужила, но нет, до сих пор преподает. Времена такие. Профессия педагога далеко не самая престижная. Да и зарплата, думаю, сам понимаешь, не такая уж и высокая. Именно потому молодые кадры не спешат сеять доброе, вечное…
– Как интересно, откуда это у тебя?
Учительница внимательно рассматривала протянутую мною бумагу. Дрожащими руками с той трепетной осторожностью, которую воспитывают в институтах у будущих историков, она придерживала листик за краешки. Поразительно, но она относилась к копеечной копии не менее бережно и аккуратно, чем обращалась бы с бесценным оригиналом…
– Да, буквы старославянские, легко заметить особенности написания, но это не слова.
– Именно так мне сказал настоятель. Кстати, он что-то еще упоминал о том, что язык старше этой своеобразной записки лет на пятьсот. Ну, насколько я понял…
– Если и вправду текст датирован семнадцатым веком, то он полностью прав. В то время старославянский уже был мертвым языком, в том смысле, что ним не пользовались, но жил церковнославянский. Хотя и тогда были люди, которые ним владели. Кстати, в наши дни найдутся, немного конечно, но несколько сот человек, которые свободно читают старославянский. Но тогда, в те времена, думаю, ним могли пользоваться только самые высокопоставленные деятели церкви.
– А почему так?
– Понимаешь, несмотря на то, что в те далекие времена именно в монастырях и жили самые образованные люди своего времени, к изучению этого языка допускались только избранные. Ними могли быть настоятели монастырей, или лица приближенные к ним. Согласись, в часы, когда большая часть населения и вовсе неграмотна, любое письмо – это уже, так сказать, шифровка. А если его написать на старославянском языке! Думаю твое письмо и вовсе особенное, так как оно написано малоизвестным языком да к тому же, зашифровано!
Я понял одно – я окончательно запутался. Во всех этих славянских, церковных и старо. Во всех этих языках, буквах, шифрах. То, что мне тогда говорила Нина Евгеньевна, само уже выглядело шифровкой, как минимум, кодом. Как-то мне резко расхотелось во всем этом разбираться. Расхотелось понимать, что это за языки, разные ли они, и, если да, то в чем состоит та самая разница. Настолько остро захотелось забросить письмо и позабыть все с ним связанное, что когда сам собой сформировался на редкость конкретный вопрос, я искренне удивился:
– Что-то я не понимаю, так на каком же из славянских языков эта записка? На каком языке текст, который зашифрован?
– Боюсь, для того, чтобы это узнать, придется сначала его расшифровать.
– А как вы думаете, это реально? Есть вероятность его прочесть?
– Конечно, что-либо, что написал один человек, всегда может быть прочитано другим. Тут вопрос в желании, терпении, и, конечно же, в количестве времени, которое придется на это затратить. Мне бы и самой хотелось поучаствовать в этом деле, но глаза уже не те. Да и кроме всего прочего, я так думаю: если письмо попало к тебе – именно ты и должен его прочесть. Может это знамение тебе, послание свыше, или что-то еще…
– Понятно, одни надежды, а результатов никаких! – я долго дожидался паузы в его длинном монологе, и вот наконец-то удалось вставить несколько слов.
– Да, ты прав. Так оно и есть. Но согласись, невозможно прожить без надежды, неимоверно трудно без ожиданий!
– Оно-то так, но я вижу лишь надежды на кого-то и ожидания от кого-то. Где собственные действия?
– И опять согласен. Но понимаешь, не знаю, может так у всех случается, а может только у меня, но как только какое-то дело наметится, такое в котором я ничего не смыслю, вот и…
Он задумался, несколько секунд внимательно смотрел в окно с выражением испуганного интереса на по-прежнему нечетком лице, плавно переходящим в подлинный ужас. Я поднялся и подошел к нему, посмотрел в том же направлении. Увидел практически пустынную улицу. Единственным человеком, которого мог видеть мой гость, был высокий мужчина. Колоритный персонаж, хотя в наше время и не такие встречаются! Одет он странно. Длинный, непонятного цвета плащ. Тон неимоверно оригинальный, нечто среднее между бежевым и розовым. Просто не плащ, а старый больничный халат, только иного покроя. Капюшон надвинут на глаза, оттого казалось, что под ним и вовсе ничего нет. Плюс ко всему еще и разношенные туфли на босу ногу. Словом, странный тип, мягко говоря. Стоял он на тротуаре в круге света уличного фонаря и вертел в руках черную коробочку, скорее всего, мобильный телефон…