Она густо покраснела, виновато улыбнулась и толкнула дверь палаты.
– Я здесь подожду, – она погрозила пальчиком и добавила. – Недолго!
Я заглянул в приоткрытую дверь. Нерешительно переступил через порог. Огляделся, в просторной палате был только один пациент. Он полусидел на больничной койке, глядя на белую стену перед собой. Скрип открывшихся дверей, как и мои шаги, никак не отобразились на его поведении, похоже, все, что происходило вне его сознания, нисколько его не беспокоило. Я подошел ближе и остановился в шаге от кровати. Никакой реакции. Сквозь меня, расплывчатые, как и раньше, смотрели глаза столь пустые и лишенные всякого выражения, что становилось по-настоящему страшно.
Пока я решал, как начать разговор, его зрачки медленно сфокусировались на моем лице (неужели не происки воображения?), на мгновение мне даже показалось, что удастся увидеть больше, пусть не черты, пусть лишь глаза, пусть одно лишь их выражение, тень осмысленности средь общей нечеткости. Нет, показалось, как и то, что его губы расплылись в грустной улыбке. Показалось…
Он попытался подняться, но сил не хватило, потому ограничился лишь тем, что качнул головой и прошептал:
– Привет дружище!
– Привет, ты как?
Вопрос, конечно, риторический. Люди, у которых все хорошо в больнице не лежат. Не дожидаясь ответа, я продолжил:
– Что собственно произошло? Сестра сказала, что ты был в коме.
– Летать учился.
– И как?
– Больно. Зато несколько секунд я все-таки пролетел!
– Ты так говоришь, будто хочешь повторить попытку.
– Летать, нет. А вот… Что ты знаешь о клинической смерти? Можно как то самому вызвать подобное состояние? Препаратами…
Я удивленно посмотрел на него.
– Нет, не подумай, я не сумасшедший. Но тут такое дело…
– Свет в конце тоннеля?
– К черту свет, тоннель туда же. Знаешь, так бывает, ты спишь, тебе снится сон. Приятное яркое цветное сновидение, а вдруг просыпаешься. Помнишь свое видение до мельчайших подробностей, и так бесконечно жаль, что проснулся!
– Так что же тебе снилось?
– Не буду рассказывать это надолго, а говорить больно, – он оглянулся, посмотрел в сторону двери, убедился, что кроме нас двоих в палате никого нет, достал из-под подушки толстую тетрадь и передал мне. – Прочти, когда будет время. И очень прошу, сохрани!
– Где ты тетрадку раздобыл?
– Леночка принесла, сестричка, наверняка ты ее уже видел. Хорошая девушка, советую, присмотрись!
– А сам, почему не присмотришься?
– Прочтешь – узнаешь!
Ему тяжело было двигаться. На то, чтобы передать мне тетрадь ушли все силы. Страшно представить, как он мог еще и писать!
Он откинулся на подушку. Я наклонился над ним, он медленно кивнул и прошептал:
– Леночка права. Мне надо отдыхать. Увидимся еще!
В дверь легонько постучали. Беззвучно, ступая на носочках, в палату вошла сестра, укоризненно покачала головой, пальчиком поманила к себе. Я покорился и вслед за ней вышел в коридор.
– Так все-таки, что с ним случилось? – вряд ли можно было не задать этот вопрос.
– То ли упал с высотки, то ли спрыгнул. Точно не знаю. Да и никто не знает, разве только он сам. К нам же доставили с внутренним кровоизлиянием и сотрясением мозга. Удивительно, но обошлось без переломов. Констатировали состояние клинической смерти, спасли. Затем кома. И вот…
– А как сейчас?
– Выздоравливает, во всяком случае, физически, но Николай Николаевича волнует душевное состояние. Оно и понятно, друг ваш все рассказывал о монастырях каких-то. Долго не хотел верить в то, что сейчас двадцать первый век. Потом замкнулся в себе, попросил тетрадь принести и ручку. Врач не запрещал, правда и не разрешал, но я все-таки решилась, принесла. Ведь все и так понятно – человеку надо было выговориться, пусть лишь довериться бумаге!
– Но эта его болезнь, она может иметь серьезные последствия?
– Я всего лишь медсестра. И вопрос ваш не по адресу. Но даже и я понимаю – ничто не проходит бесследно…
Глава двадцать восьмая
Никогда не видел столько снега! Помнится, дедушка рассказывал, будто в часы его детства было нечто подобное. Помню, говорил, бывали такие зимы, что даже из дому не могли выйти! Метель наметала огромные сугробы, такие, что под ними целые дома скрывались. Говорил, утром собираясь идти в школу, подбегал к двери, дергал за ручку (хорошо хоть внутрь открывалась!), а снаружи сплошная стена снега. Понятное дело никто на учебу уже не шел, все дружно брались за лопаты и принимались сугробы разгребать. Собственно, не столько разгребать, сколько ходы в снегу прокапывать, траншеи рыть, да снежные баталии разыгрывать. После, когда вволю накопаются, в снежки наиграются, хватали саночки и давай с крыш съезжать. Взберешься, говорил, на верхушку сугроба, оттолкнешься от дымохода и вниз! Где на санках, а где и кубарем. Весело было! Даже жаль, что я этого не застал. Нагревается планета, все чаще на Новый год дожди и слякоть.