Мне еще не исполнилось шести лет, когда идеальный мамин образ дал первую трещину.
Было это в вечер Дня Всех Святых. Мама сама сшила нам костюмы – я была королевой в короне из фальшивых бриллиантов, а она – балериной. Ее костюм был хрупкий, как леденец, тюлевая юбка была собрана в складки у талии и свободно спускалась до середины икр. На ногах у нее были старые бальные туфельки, которые она сама покрасила в розовый цвет.
Сначала мы обошли ряд домов на нашей улице. Было прохладно, шел мелкий дождь. Мне было тепло и удобно в моей королевской одежде, я старательно обходила лужи. Мама, не обращая внимания на холод и сырость, весело вела меня от одного дома к другому.
В одном из домов мама дала представление. Она изящно подняла руки над головой, встала на носочки и медленно сделала один оборот. Всем была видна ее фигура под тонкой тканью, которой играл ветерок. У меня не было слов, чтобы выразить свое восхищение.
Мы прошли много кварталов, я устала, а рот слипся от шоколада. Мешок со сластями стал тяжелым, и я потащила его за собой по земле.
– Не тащи мешок по земле! – закричала мама. – Хочешь, я понесу?
Она обернулась ко мне, и в этот момент я увидела колдобину в тротуаре. Не успела я ничего сказать, как ее туфелька попала в эту колдобину, и она упала лицом в лужу. Ее юбка испачкалась, шелковистые волосы выбились из прически и тоже были в грязи. Она повернулась ко мне, и я увидела красное пятно, расплывшееся по колготкам.
– Ой, мамочка! – воскликнула я. – Там была такая яма!
Ее лицо выразило гнев.
– Тебе нужно было меня предупредить! – закричала она. – Остановить меня!
Я быстро и часто задышала, но слезы никак не могли пролиться. Я протянула к ней руку, но она резко отдернула голову. У меня живот свело от спазм. Я стояла и беспомощно смотрела на ее окровавленные колени, а она лежала на тротуаре, как поломанная кукла, и рыдала, придерживая правую руку.
Постепенно она успокоилась и смогла сесть. Болезненная гримаса на ее лице сменилась слабой улыбкой.
– Какая же я глупая, тыковка моя! Это же просто случайность. Прости меня, пожалуйста. Мама тебя очень любит, – и она протянула ко мне руки.
Я опустила голову, моя корона со стуком упала на тротуар, и фальшивые бриллианты рассыпались в разные стороны. Слезы, которые я долго сдерживала, наконец прорвались. Отвернувшись от нее, я стала с преувеличенным усердием разыскивать в тусклом свете свои драгоценности. Я попыталась водрузить корону на место, но она никак не хотела держаться у меня на голове. В конце концов я сдалась, уселась маме на колени и выплакалась.
Передо мной будто промелькнули картины моего будущего, сердце мое ныло.
В одиннадцать часов я включила свет на улице для Умберто. В это время мимо проехала машина, и хотя я видела ее только мельком, я была уверена, что это спортивная машина.
Черт побери, может, это был Ник?
Я прождала Умберто до часа ночи. Он принес полбутылки легкого французского вина, которое мы выпили перед сном.
Я чувствовала себя уставшей, от вина в голове у меня шумело, поэтому, когда Умберто оказался у меня между ног, я закрыла глаза, и голова у меня закружилась. Я ритмически задвигалась в такт ему, сливаясь с ним, и запустила пальцы в его шевелюру. И вдруг я ощутила под пальцами густые волосы Ника, прямо перед собой увидела его радужные глаза. Я с трудом перевела дыхание и постаралась вырваться.
– Что-нибудь случилось? – спросил Умберто. – Я тебе сделал больно?
Я открыла глаза и в тусклом свете посмотрела прямо на него.
– Мне вдруг стало очень больно, но сейчас уже все прошло.
Мне удалось освободиться от образа Ника и вновь слиться с Умберто. Но потом я долго не могла заснуть, думая о том, что я испытываю к Нику. Я чувствовала, что рано или поздно наши пути сойдутся.
22
На следующее после праздника утро магнолия у меня во дворе оказалась обвешанной туалетной бумагой. Я не смогла сдержать смех, увидев это, потому что вспомнила, что то же самое мы проделывали много лет тому назад в Бендоне.
Я прошлась по двору, чтобы проверить, все ли в порядке, и одна вещь меня неприятно поразила: все мои красные розы – и только красные – были срезаны под самый корень и исчезли. Я задумалась, было ли это праздничной проказой или это работа Ника, но поскольку у меня не было прямых оснований подозревать его, я сделала вид, что это выходка подростков.
При встрече с Захарией я ему обо всем рассказала.
– Ник снова приезжал к моему дому, и я очень обеспокоена. Он не контролирует себя. Что, если он попытается вломиться ко мне?
Захария серьезно взглянул на меня.
– Давайте еще раз вспомним всю его историю.
Я еще раз припомнила те симптомы, которые приводили к насилию – прежние нападения на людей, параноидальная бессонница, несдержанность, используемое в драках оружие, жестокость по отношению к животным. За Ником ничего такого замечено не было.
Пока я говорила, Захария молча покусывал карандаш, а когда я закончила, бросил его на стол.
– Да, никаких обычных тревожных симптомов у него не наблюдается, но это не значит, что он не может потерять контроль над собой.
– Кое-что все-таки было, хотя я не вполне уверена, что это сделал именно он. – Я описала, как кто-то располосовал обои у меня в гостиной.
Захария вынужден был прерваться, так как ему позвонили из больницы. Он дал какие-то указания, и мы вернулись к нашему разговору.
– У меня бывали пациенты, которые уничтожали растения в моей приемной, присылали письма с угрозами и даже прибегали к колдовству. Этот парень, как мне кажется, труслив, но если вы испытываете беспокойство, то сейчас самое время разорвать отношения с ним, пока он еще больше не привязался к вам.
– Но мне не хочется прекращать лечение! И я не верю, что он сможет причинить мне зло.
– Думаю, он страдает алексией – не может выразить свои мысли словами. Поэтому он выражает их действиями, стараясь передать вам те чувства, которые живут в нем, но не находят выражения: страх, стремление вторгнуться в вашу жизнь, какую-то извращенную любовь. Ваша задача – облечь это для него в слова, чтобы он не отрицал, а принял их.
– Что же вы предлагаете?
– Навяжите ему свои условия. Скажите, что не будете его лечить, если он не прекратит поездки к вашему дому. Он тайком ищет встреч с вами, а как только он открыто признает свои чувства, ему этого делать не придется.
Я помолчала, не переставая дергать заусеницу.
– Мне неудобно признаться, но меня все еще преследуют сексуальные фантазии, связанные с ним.
Захария посмотрел на меня своими добрыми глазами.
– Каждый психотерапевт, который достаточно долго занимается своим делом, проходил через подобное. Важно то, как вы контролируете свои чувства, владеете ли вы ситуацией. У вас есть какие-нибудь теории, почему именно он?
– Это связано с моим отцом, – кивнула я. – Ник – карикатура на него: спортивный болельщик, любимец женщин. Папа не был со мной откровенно грубым, но часто допускал неуместные выходки. Например, если мы проезжали мимо девушки в обтягивающих брюках, он мог сказать: «Посмотри-ка, какие окорочка у этой цыпочки. Любой мужчина голову потеряет». А мне очень хотелось его любви.
Захария изучающе посмотрел на меня.
– А не объясняется ли ваше беспокойство о Нике тем, что вы и сами боитесь потерять контроль над собой?
– Я абсолютно уверена в себе! – Я старалась быть убедительной. – Я никогда не позволю себе вступить в сексуальную связь с пациентом! Но я хочу понять, как мне лучше справиться с теми чувствами, которые возбуждает во мне Ник.
– Вы сами признаете, что чувства эти связаны с вашим отцом, так что вам, возможно, следует глубже проанализировать их. Вы сами посещаете сейчас психотерапевта?