Я не любила его. Знала, что связь эта, осуждаемая и в чем-то порочная, не продлится долго. И будущего вроде как нет. Никакого. Совсем. Но отказать себе в этой слабости не могла.
Ответ ограничился одной строчкой: «Сегодня в восемь».
Дома пахло сдобой. Кофе, корицей и чем-то неуловимо родным, близким, отчего на глаза наворачивались слезы умиления. И воспоминания возвращались, толкались носами в массивную дверь, нерешительно перешагивали порог и разбредались по дому.
Первое время мне казалось, я слышу голос Эрика в коридорах. Я вскидывалась, порывалась проверять, но потом вспоминала тот день, когда он погиб. Посеревшая кожа, глаза закрытые, вязь морщинок на лбу. Умиротворение на лице. Я надеялась, что там, где он сейчас, Эрик счастлив.
Алан повторял его черты, и когда маленькие ручонки искренне обнимали меня за шею, я чувствовала присутствие брата. Оттого, наверное, мне было легче, чем ей.
Полина не сдавалась. Весь последний год моталась по миру в поисках способов вернуть мужа. Влад мотался с ней. Как опытный кочегар, поддерживал тление ее надежды. Пока однажды она не вернулась домой измененной. Притихла и подолгу сидела на чердаке, среди пыльных картин и затянутых паутиной стен, водила пальцами по шершавой поверхности полотен и думала о чем-то своем. Сказала лишь, что поиски окончены, и Эрика не вернуть. Он ушел навсегда.
В душу ей я не лезла. Я в принципе не умела этого – лезть в душу, предлагать поддержку и собирать нужные слова в целительные предложения. Но иногда приходила на чердак – помолчать с ней.
Прошлое здесь обретало четкие контуры. Оно обступало со всех сторон, цеплялось костлявыми пальцами за плечи, давило ворохом сожалений, и иногда мне казалось, Полина не способна выдержать его давления.
Здесь пророчица кардинально менялась. Перед скади она старалась делать вид, что все хорошо, что она смирилась с потерей и живет дальше, а на чердаке позволяла тоске одолеть себя. И я стала приходить туда чаще – разделить с ней эту тоску.
А потом поняла, что жить так дальше не смогу. Если уж прошлое настойчиво скребется в дверь, пора впустить его окончательно и прекратить делать вид, что его не существует.
Сначала мы собрали хлам в большие коробки и перетащили их ближе к выходу. Мусора оказалось больше, чем мы предполагали, отделение зерен от плевел заняло у нас три долгих дня и обернулось ноющей болью в спине и крепатурой в мышцах. Работали мы молча, и молчание Полины умиротворяло. Иногда нужно просто быть рядом с кем-то и в то же время отдаться своему одиночеству, не пытаться придумать фальшивых слов утешения, когда утешиться невозможно. Не делать вид, что все прекрасно, выпустить на волю собственную злость на жизнь, и злость эту обратить в труд.
Это хорошо, потому что Полина, готовая захлебнуться собственными переживаниями, ненадолго их отпускала. И выглядела почти нормальной. В иные моменты она напоминала мне маму после смерти отца – такие же тусклые глаза, опущенные уголки губ и отсутствующее выражение лица. Я боялась этого выражения и того, что, как я думала, неизменно следует за ним – полного отказа от жизни. Капитуляции перед горем.
Иногда мне казалось, Полина была на грани этой капитуляции. Она закрылась в собственной раковине, за стенки которой не проникали звуки внешнего мира, отгородилась ото всех, почти не обращала внимания на сына. Алан свою потребность в матери перенес на меня, и мне ничего не оставалось, как дать ему то, чего он хотел – любовь и ласку, будто он был мне родным сыном. Дети не должны страдать из-за слабости родителей.
Но осуждать Полину я просто не могла.
Чердак преобразился. Исчезли сваленные в угол полотна – я велела Эльвире очистить их от пыли, а затем Роберт распорядился, чтобы их развесили в доме. Мамины картины снова заняли свое законное место в жизни племени. Стены и свод крыши избавились от грязно-серого оттенка и вскоре вновь заблестели лаковым покрытием, через начисто вымытые окна в помещение проникал солнечный свет, разливая белые пятна по натертому воском паркету.
Сегодня я снова нашла Полину там, среди залитого светом пустого помещения, в ореоле летающих пылинок – задумчивую и грустную. Больше нечему было отвлекать ее от тоски, грызущей изнутри, словно ржавчина.
Но у меня остался еще один аргумент. Последний.
Не могу сказать, что «отдавать» Влада было просто. С детства я была уверена, что он – тот самый, мой и для меня. Старалась, ждала, поддерживала его во всем, помогала и даже лгала ради него. И вот настал момент его отпустить.