– Я детей хочу, понятно! – выдохнула я резко. – Семью. Определенность какую-то. А ты…
– Не могу этого дать, – глухо отрапортовал он.
– Ты не виноват, – устало вздохнула я. – Никто не виноват.
– У тебя ведь есть племянник – отличный пацан растет, путевый. И тебя как мать любит.
Есть. Любит. И я люблю Алана до беспамятства. Только вот я его не рожала, не носила в себе, не взращивала, как положено матери. Богдану этого не понять. Наверное, мужчина в принципе не поймет, да и объяснять не хочется.
– Я денег скопил. Думал ремонт тут сделать. Как ты любишь, чтобы занавесочки всякие там, скатерти. Сама бы придумала и сделала, как нравится. Может, оставалась бы ненадолго, зубную щетку я уже купил.
– Смелый шаг, – пошутила я. Хорошо бы весь этот разговор к шутке свести…
– Не смейся, – обиделся он. – Я ведь правда хочу жить тут с тобой.
– Я не могу тут с тобой жить. У меня работа, племя, Алан.
– Ну и жили бы тут втроем. Я бы за малым смотрел, когда ты по командировкам мотаешься. Я ж не против работы твоей, понимаю, эмансипация, все дела…
– С ума сошел? Кто меня с ребенком к тебе отпустит-то? К охотнику домой, ага. Он же наследник!
– Я ж не сделаю ему ничего, – насупился Богдан. – Наоборот, защищать буду вас, как положено мужику.
– Скади не позволят Алану жить с тобой, – вздохнула я. – Совет выступит против, я ничего сделать не смогу. Законы никто не отменял. К тому же, у него есть мать…
Номинально, но все же. Нельзя просто взять и присвоить чужого ребенка, даже если привязался к нему всей душой.
– Хорошо, пусть без него, но ты смогла бы оставаться ненадолго.
– Ненадолго останусь, – улыбнулась я и притянула его к себе, чтобы наконец закончить неприятный разговор.
– До утра, – шепнул он мне на ухо, и я рассмеялась от щекотки. – Или дольше?
– Или дольше…
Домой я попала следующим вечером.
Глава 20. Когда сбываются мечты
Элен сидела на террасе и смотрела вдаль.
Сумерки опустились на ее плечи, укрытые шалью, ветер трепал распущенные волосы, в чашке на плетенном столике остывал забытый чай. Меня она, казалось, не заметила, хотя я достаточно громко стучала каблуками по влажной от мелкого дождя брусчатке. Когда я подошла и положила руку на ее плечо, Элен вздрогнула. И на меня посмотрела воровато, словно я застала ее за чем-то постыдным и недостойным.
И будто для того, чтобы как-то покаяться, она тихо сказала:
– Иногда я сижу тут и ее ненавижу. Это плохо, да? Эрик хотел, чтобы она жила…
– Это не плохо, это бесполезно, – ответила я и присела рядом. Ее пальцы были ледяными, и я подула на них, чтобы хоть как-то согреть. Сколько она здесь сидит? Сколько себя изводит?
– Я дрянь, – вздохнула Элен.
– Не ты одна. Сложно любить женщину, которой болеет твой мужчина.
Пусть он и не совсем твой. Вернее, совсем не твой. Сердцу не прикажешь.
– Тоже на нее злишься?
Элен смотрела с надеждой, будто если соглашусь, разделю с ней эту ношу невысказанной ненависти, и она станет не только ее тайной. И, если подумать, мне впору ненавидеть Полину – и за Влада, и за Эрика, который за нее погиб, но… ненавидеть не получалось. Может, потому что я ее понимала?
– На нее сложно злиться, – ответила Элен за меня и отвернулась. – Но иногда, знаешь… Она ведь позабыла о сыне. Об Эрике тоже, а он…
– Она не забыла Эрика, – возразила я.
– Тогда где она?
Вопрос, на который мне не хочется отвечать. Даже думать не хочется о том, что она сейчас… Горечь, которую ненадолго прогнал Богдан, возвращается. В виски стучится отступившая было мигрень.
Поспать. Закрыться в комнате, сделать вид, что меня не существует. Поплакать, быть может. Я позволяю себе иногда. Редко.
Правительницы не плачут. И не прячутся. Эрик верил в меня, и я не могу его подвести. Потому я сдержанно улыбаюсь, встаю, помогаю подняться Элен. Отвожу ее наверх, в гостевую комнату. Внутри пахнет лавандой и вереском, всегда, даже в морозные зимние дни, приоткрыто окно, и свежий воздух разгуливает по углам. Элен не выносит духоту…
Я помогаю ей улечься и дожидаюсь, пока уснет. Подтыкаю, как ребенку, одеяло и выхожу. В своей комнате все же реву, закусив кулак. За долгие годы я научилась плакать беззвучно.