– Оставила меня, – прошептал он, и я едва различила слова. – А ведь совсем недавно забыла о нем, забыла обо всех. Хотела меня, как раньше. А теперь ты говоришь, что возврата нет.
Я думала, он снова оттолкнет меня, но не оттолкнул. Позволил обнять, прижаться щекой к спине, держаться за него, как за последнюю соломинку в этом безумном мире. Последнюю, которая тоже постепенно пропитывалась безумием. Так мы и сидели, вдвоем, на широкой кровати рядом с покойницей. И было в этом что-то жуткое, неправильное.
– Мы должны похоронить ее.
– Я не могу, – сказал он глухо. – Это все, что у меня осталось. Отдам – и не останется ничего.
Помолчал немного, затем бережно положил руку Полины обратно. Разгладил складку на одеяле и повернулся ко мне. Мой прежний Влад, без того сумасшедшего выражения лица. Горькая улыбка, от которой хочется удавиться. Складка на лбу, которая появляется, лишь когда он почти в отчаянии.
– Считаешь, я сошел с ума?
Я покачала головой, погладила его по щеке.
– Мне нужно немного времени рядом с ней. Наедине. Пусть Глеб все подготовит, она хотела, чтобы ее похоронили на земле атли.
Я кивнула и встала. На непослушных ногах вышла из комнаты. Глеб ждал снаружи…
Так закончилась эпоха пророчицы Полины. И началась эпоха моих ошибок.
К вечеру задний двор атли опустел. Утихла суета и плач, причитания, прощальные речи, напичканные пафосом и никому не нужными теперь похвалами прошлых поступков. Люди унесли свою грусть и слезы, последние комья земли улеглись на могиле, а сама она покрылась ворохом цветов. Будто бы цветы могут выразить всю степень боли…
Не могут.
Влад стоял, сложив руки за спиной, и буравил цветы взглядом. Хотя, наверное, не их, а землю под ними. Небось хотел выжечь ее, добраться до тела Полины и вытащить его, вдохнуть жизнь в бездвижные члены, окрасить румянцем бледные щеки.
Против смерти он был бессилен, и бессилие, несомненно, злило. Поэтому я просто взяла его за руку, чтобы он мог с кем-то поделиться своей яростью. Я привыкла делить все его печали поровну, а иногда мне хотелось взять их все, переварить, выстрадать самой, потому что было просто невыносимо смотреть, как они едят его изнутри.
– Замерзла?
Голос, пустой и безжизненный, вернул меня в реальность. Вечер и правда принес прохладу, покрыл гусиной кожей плечи, но холода я не чувствовала. С чувствами вообще было туго, они будто притупились, как головная боль от спазмолитика, и я безразлично проигнорировала целых три сообщения от Богдана.
Стемнело. Луна на небе налилась желтым и пьяно улыбалась, разливая свет по территории двора.
– Идем, – сказал Влад, отвернулся и зашагал прочь, к дому. Я семенила за ним, мысленно считая шаги. Дом атли наполнился скорбью, как бутылка – водой. Скорбь плескалась где-то под потолком, у самой люстры, медленно опускаясь ядовитым облаком, а те, кто ходил по полу, вынужден был ее глотать.
Мы поднялись по лестнице. Я молчала, Влад тоже, так мы и шли молча – до самой его комнаты. И после того, как вошли, продолжали молчать. Темные шторы почти полностью закрывали большое окно, отчего комната казалась мрачной и пугающей. Несмотря на то, что постель после похорон полностью сменили, я не могла отделаться от чувства, что на ней все еще остался след Полины. Впечатался в подушки, матрас, и не уйдет отсюда еще долго, отчего мне стало до ужаса жутко, мерзко даже. И плечи затряслись от отвращения и страха.
– Совсем озябла. – Влад, наконец, обратил на меня внимание, выдвинул ящик комода и достал клетчатый темный плед, в который я с удовольствием завернулась. Чувство отвращения никуда не ушло, но стало теплее. – Извини.
– Ничего. – Я выдавила из себя подобие улыбки, чтобы как-то его подбодрить. – Ты… как ты вообще?
Он пожал плечами и усмехнулся. Отвернулся к окну, не полностью, а лишь наполовину, словно стеснялся части своих эмоций, слабости, которую привык прятать ото всех.
От меня не спрячешь.
Я подошла ближе, ткнулась лбом ему в плечо, зажмурилась от удовольствия, когда его рука скользнула по моей спине. Давно мы вот так близко не общались. Точнее, не молчали вместе. Я и не понимала, насколько соскучилась.
– Ты останешься? – спросил он устало и, кажется, зевнул.
– Конечно.
Он прижал меня к себе сильнее, а затем выпустил из объятий и присел на кровать. Посмотрел снизу вверх каким-то странным пристальным взглядом, от которого сердце застучало сильнее, к лицу прилила кровь, а в груди стало горячо и тесно.
В заднем кармане джинсов зазвонил телефон – резко, настойчиво. И невообразимо бестактно. Я быстро достала его, с дисплея нахально смотрел Богдан. Какого черта вообще?! Он же никогда не звонит.