Все вокруг сходили с ума по-своему. Кто-то килограммами ел шоколад, кто-то пел в душе, а кто-то занимался перепланировкой комнат. Я понемногу наполнялась ненавистью – к себе, к миру, к жизни в целом.
С детства меня учили быть хорошей девочкой. Ответственно относиться к обязанностям защитницы. Постигать азы науки управления племенем. Быть понимающей по отношению к мужчинам. Терпеливо ждать, когда же, наконец, привалит то самое счастье.
Иногда хотелось – содрать с себя слой притворства, избавиться от барьеров, за которыми прятались невысказанные слова. Освободиться.
Но, как примерная девочка, я этого не делала. Наверное, будь во мне больше огня и смелости, я бы рискнула. Лучше совершать безумства в кругу родных, чем с врагами, которые это потом используют против тебя.
Но я слишком боялась показаться странной. Осуждения мне хватило в прошлом, и, если Полина могла себе позволить не думать о том, что скажут остальные, то я опасалась косых взглядов. Однажды я уже проигнорировала подобные и чуть не умерла.
Контролировать ситуацию сложно, если не умеешь контролировать себя, и последнюю науку я освоила хорошо. В моем арсенале накопилось с десяток масок – к любой, даже самой неожиданной ситуации. Маски помогали спрятаться от нападок, а иногда и от самой себя. Но нельзя прятаться вечно – я слишком поздно это поняла.
Воспоминания неизменно возвращались в моменты слабости. Обрывочные, обугленные клочки прошлого. От них несло дымом сгоревших мостов. У них были глаза Тамары – злорадный, холодный взгляд. Затылок Роберта – он первый, кто отвернулся, когда охотник рванул мою жилу. И боль. Ослепительная, яркая.
Эрик сказал, рубцы на жиле заживут. Заживут ли другие рубцы, более глубокие?
От ненавистной власти пришлось отказаться, но я почувствовала себя… ненужной. Столько лет готовиться к чему-то и в итоге отдать это было странно. Наверное, однажды я все же перестала быть просто защитницей, но так и не стала чем-то большим.
Застряла между статусами, да так и осталась там.
Это на меня и повлияло. Что же еще?
Может, порыв с этим охотником, Богданом, был связан с недостатком внимания? Психологи часто говорят о тех, кому его недостает. Эти люди порой творят ужасные вещи. Асоциальные и противоречащие инстинкту самосохранения. Синдром Мюнхаузена во всей красе.
Ведь кому, по сути, было до меня дело? Эрик думал о племени и жене, Влад – о своем племени и жене Эрика. А я осталась за бортом. Вот подсознательно и добивалась внимания.
Теперь-то Эрик уделит мне достаточно. С горой отсыплет.
Полина молчала. Про меня забыла – смотрела в окно, будто старалась увидеть там охотника. В воздухе звенела напряженная тишина, колючая и немая. Тишина пугала. Заставляла смотреть на собственные руки, которые нервно мяли рукава блузы. И побуждала не заговаривать первой.
Полина выглядела… нет, не злой. Разочарованной, скорее. Но я знала, что разочарование Эрика будет в разы сильнее. Почему-то мысль об этом оказалась особенно мучительной. Невыносимой.
– Вы как? Порядок? – Дэн – друг Полины и главный сольвейг – появился неожиданно. И вовремя. Выглядел он достаточно бодро и, я бы сказала, весело. Лихая полуулыбка, блеск в карих глазах, взъерошенные волосы и румянец. Румянец ему шел.
– В порядке, – кивнула пророчица и захлопнула, наконец, окно. – Во всяком случае, я. У Даши помутнение после поцелуя с охотником. Пора звать целителя и лечить.
– Ого, смело!
– Не целовала я его! – не выдержала я и встала. Руки все еще дрожали, и я убрала их за спину. – Он сам.
– И предупредил себя тоже он сам, – язвительно заметила Полина.
– Я не знаю, зачем сказала про печать. Вырвалось. А потом… он говорил, что ненавидит меня. За что? Что я лично ему сделала? – Слова пропитывались горечью, и горечь эта оставалась на языке. – Хотя они ведь охотники, им можно все. Война научила меня многому и в первую очередь не перечить. В мире нет единой правды. Кто сильнее, тот и прав. Но вы-то сильные, куда вам понять!
– Эрику понравится история, – усмехнулся Дэн.
Что ему – чужому человеку в этом доме – до моих переживаний? И он, конечно же, не в курсе, что на самом деле случится, если брат узнает. Если снова сорвется. Иначе он бы не относился так беспечно к словам.