– Радуйся, что ты сейчас не там, – тихо сказала я Богдану.
– Думаешь, я не хочу быть там?
Его глаза горели. И сам он выглядел, как тигр, готовящийся к прыжку – каждый мускул напряжен, каждый нерв взвинчен и внутри зреет лава, готовая выплеснуться на тех, кто находится рядом.
Сейчас рядом была я.
– Но ты не там, – пожала я плечами. – Почему?
Наверное, это был самый главный вопрос в ту ночь. Странно, но некоторые вопросы мы никогда не задаем из страха обнажить то, что всю жизнь учимся прятать. Слабость – ее так боятся, и чем сильнее хочет казаться человек, тем больше прячет внутреннюю мягкость. Маскирует резкими фразами, засовывает в темные шкафы обглоданные кости и делает вид, что ему все по плечу.
Я тоже когда-то так делала. Ни к чему хорошему это не приводит.
– Не знаю, – пожал плечами Богдан и отвернулся. Расслабился и больше не смотрел в сторону крыльца. Мне на секунду показалось, он очень устал, и каждое движение, будь то шаг или поворот головы, давалось ему с трудом. Некоторое время он смотрел на растущий с каждой минутой сугроб под ногами, а потом поднял на меня глаза. – Все это зря?
– Что – «все»?
– Ты здесь. Стоишь, мерзнешь, жмешься. И все равно думаешь, что права. И если кто-то из ваших сегодня умрет, будешь ненавидеть нас, да?
Я пожала плечами.
– После прошлой войны скади стало в половину меньше. За что вас любить?
Ноги замерзли окончательно, но не думаю, что именно от этого было тяжело дышать. И грудь сдавило точно не из-за холода.
Богдан подошел ко мне со спины и обнял сзади, словно старался согреть. Положил подбородок мне на плечо, и его дыхание защекотало шею.
– Знаешь, сколько наших погибает после того, как зверь касается их? – его голос, тихий, низкий, будил глубокие, резкие выдохи. Они рвались из моей груди наружу, клубились паром у губ. И я не знала, отчего дрожу: от холода или от противоестественных, но волнующих прикосновений. От страха или от возбуждения. – Люсе было девять. И ей не повезло. Один плохой день. После того, как ее… она стала другой. Начала ходить во сне, и однажды мы не уследили. С тех пор я уяснил две вещи. Первая: нельзя оставлять окна открытыми, когда в квартире живет лунатик.
– А вторая?
Мой голос дрожал тоже. Наверное, я никогда не смотрела на ясновидцев… так. Мне нужно было выжить – Влад всегда отмечал, что это главное. Сделать все, чтобы не погибнуть, использовать все способы. Принять свою природу. Жалость – для детей и слабаков. В нашем мире выживают сильнейшие.
– Вторая в том, что благодать дает возможность защитить тех, кого любишь.
Он и правда в это верил. Оттого, наверное, и стал охотником.
– Мне жаль твою сестру, – сказала я совершенно искренне.
– А мне вот не жаль никого, кто умрет сегодня. Хочу, чтобы ты знала.
– Так в этом все дело?! – Я вырвалась, отступила на пару шагов назад и повернулась к нему лицом. Все было ясно с самого начала: неважно, насколько он мне симпатичен и насколько хорош, как человек. Я – хищная, а он – охотник. Между нами пропасть в сто тысяч километров, глупо мечтать, что ее можно преодолеть. Доказать что-то. – Переделать меня решил? Доказать, что все мы такие гады, отбираем у вас кен? Скольких детей убил ты, Богдан?
– Я не убиваю детей, – насупился он.
– Матерей их убиваешь.
– Женщин тоже. Только мужчин.
– Неважно. Ты… другой. Не поймешь. Ни меня, ни тех, кто живет со мной. У всех есть проблемы. И я тоже теряла близких. Отца убил древний! Ты не знаешь, каково это! Ты…
– Помолчи.
– Нет! Думаешь, только тебе можно? Обвинять, строить из себя борца за справедливость, унижать меня шантажом?! Ты не скажешь ничего нового – в прошлую войну я наслушалась… всякого. И не боюсь тебя. Никого из них не боюсь! Хватит уже, устала.
– Дурочка!
Он снова рядом, так близко, что я задыхаюсь от злости, даже ярости. Накопленные за невесть сколько лет эмоции готовы выплеснуться, сжечь все вокруг. Меня. Богдана. Деревья в радиусе десяти метров. Думаю, если бы эмоции обращались огнем, некоторые умели бы жечь города взглядом.
Он не улыбается. Дышит тяжело. Обнимает, и я со злости толкаю его в грудь. Богдан цепляется за меня, и мы падаем вместе – в сугроб. Он перекатывается и теперь лежит на мне, и я захлебываюсь близостью, мятным его дыханием, теплом губ на моих губах.
– Истеричка, – шепчет он ласково, целует меня в щеку. Я вдруг думаю о том, что никто и никогда не целовал меня в щеку.