Полина выглядела спокойной. Стояла, высоко вздернув подбородок, и смотрела на людей, за которых не раз готова была умереть, и которые отвернулись от нее вмиг, позабыв о прошлом. О долге. О дружбе. О благодарности.
Я почувствовала тошноту, презрение ко всем им, и стало невыносимо находиться в гостиной. Поэтому я молча встала, поднялась к ней, взяла за руку и решительно повела наверх.
Кое в чем Алиса права: нам всем нужна холодная голова. Полина – скади, одна из нас, пусть и оступилась. Но даже отбросив все это, она – сольвейг, сильнейшее наше оружие. И если Хаук придет, я хочу, чтобы она дралась на нашей стороне.
– Стервятники! – зло выдохнула я, захлопнув дверь своей спальни.
Полина выглядела растерянной. Смотрела на меня округлившимися глазами и дышала тяжело.
– Ты как? – ласково спросила я.
– В смысле?
– Эти там, внизу… Не обращай внимания! – попыталась подбодрить ее. – Алиса все начала. Мы с Владом говорили, а она подслушала. Извини.
– Ты разве не… не осуждаешь меня? – удивленно спросила Полина, будто не могла поверить, что в мире остался хоть кто-то, способный ее оправдать. Голубые глаза блестели слезами, а нижняя губа подрагивала – вот-вот расплачется. Сдержалась. Она тоже училась быть сильной слишком долго. И как я не замечала, насколько мы в этом похожи?
– Кто я такая, чтобы тебя судить? Ты ошиблась. Все ошибаются. Но я помню все, что ты сделала для скади. Для нас. А Алиса эта – дура!
– Алиса благодарить меня должна, а не ругать. Теперь, когда Эрик… – Она запнулась. Глаза опустила в пол, будто если расплачется здесь передо мной, то рухнет последняя стена, которой пророчица отгородилась ото всех. И боль хлынет в мир, затопив его.
– Эрик остынет, – ласково сказала я и взяла ее за руку. Ладонь у нее была маленькой, пальцы – холодными, ледяными даже. А запястье хрупким настолько, что сожми чуть сильнее – сломается. И сама она казалась сейчас ребенком – покинутым и несчастным. – Вот увидишь, он…
– Простит? – усмехнулась Полина, но улыбка вышла горькой, кривой.
– Простит, – кивнула я, хотя уверена не была. Эрик слишком… непредсказуемый. Слишком своенравный, чтобы можно было просчитать его реакцию. – Он просто не привык.
– К предательству?
Глаза на меня подняла, и на этот раз они были абсолютно сухими. Покраснели только – сдерживание слез требует немалых усилий, уж я-то знаю.
– К тому, что можно хотеть кого-то, когда есть он – венценосный и прекрасный, – пошутила я и ободряюще ей улыбнулась. – Эрик – эгоист, и внимание воспринимает как должное. Слишком много у него было этого внимания, вот он и вырос в полной уверенности, что уникален и безупречен. То, что ты выбрала его, а не Влада, удивления у него не вызвало, а теперь… он растерялся.
– Я тоже, – призналась она. – Думала, прошло, а оно видишь как…
– Ты в курсе, что я всегда была против вас с Эриком. Не из вредности, просто не верила, что у вас это по-настоящему. Я Влада с детства знаю, и вашу историю будто бы сама пережила. То, через что ему пришлось пройти… Думаешь, ему легко было? Видеть, как ты мучаешься, и молчать? Поступать с тобой жестко, порой жестоко даже, оправдывая это тем, что ты будешь жить?
– Было бы легче, если бы он дал мне выбор.
Она отвернулась, и по глазам нельзя было прочесть, о чем она думает, но голос дрогнул, а фраза не прозвучала очень уж уверено. Некоторые вещи мы понимаем слишком поздно… Вот и я поняла, наконец, насколько пророчице дорог мой брат. Оттого она сейчас и терзается, оттого и казнит себя.
– Неважно. Это прошлое, в отличие от Эрика. Он никогда и никем так не проникался. До тебя. Потому я не верила, но затем… затем он изменился. Ты его изменила, понимаешь? Влад – мой лучший друг, но я не могу не признать: вы с Эриком пара. Настоящая, с глубокой привязанностью.
– Уже нет.
Два слова, и в них – вся ее боль, все разочарование. Полина укрывалась ими, как пледом, словно старалась согреться. Спрятаться. Эрик умеет замораживать взглядом, даже если себя контролирует. Особенно когда себя контролирует.
И чтобы как-то ее успокоить, подбодрить, я повторила слова Влада:
– Он остынет, обязательно.
Она промолчала. Присела на кровать, закинула ногу на ногу и обняла себя за плечи, закрываясь от мира окончательно. Опасно позволять ей прятаться. И сейчас, когда Эрик немного не в форме и занят не тем, я должна быть сильной и думать о будущем. Растерянный, несчастный сольвейг страшнее, чем разъяренный. Несчастному нечего терять.