– Эрик…
– Опоздал. Когда он вошел, Херсир уже отказался от ритуала. Ушел. – Он поморщился и потер виски. – Я был словно в тумане и мало что помню. Они с Полиной говорили о чем-то, но смысла я не уловил. Гипноз был настолько сильным, что моих способностей не хватило его побороть.
– То есть Херсир вас… отпустил?!
Что могла обещать ему Полина? Как смогла уговорить отступить? Ей бы точно не хватило сил загипнотизировать Первого. Да и не было у нее таких способностей, обычно они просыпаются лишь у вождей.
– Она видела что-то. Финал. И то, как погибнет Хаук.
То есть охотника можно убить? Если так, то у нас есть шанс выжить. У меня… Странно, но до этого дня у меня не было надежды. Проснулась. И проросла, как сорняк, заполняя молодыми побегами усталую душу.
Невысказанные слова душили. Скрутились комком холодных змей и распирали грудь. Влад не захотел слушать, оборвал мое неумелое признание. Действительно устал? Или же знал, что я хочу сказать, и…
Отчего-то мысль об этом была невыносимой. Затылок налился тяжестью, болезненно пульсировало в висках. А коридор опасно сузился, будто стены его старались меня раздавить.
Ноги сами понесли наверх, на третий этаж. Поворот лестницы, крутые ступени, тяжелый люк, который я поднимаю с трудом. Пыль. Залежи ее похожи на залежи полезных ископаемых под землей. Полумрак и покачивающаяся лампочка под потолком.
В скади не заботились об уюте чердака. Сюда сгрузили память, которая оказалась слишком тяжелой, чтобы носить ее с собой. Выброшенные вещи – сломанные, но дорогие сердцу настолько, что не хватило духа вынести их на помойку.
Стул с истершимся от времени сиденьем, велосипед без колеса с высоким изогнутым рулем – я помнила, как Эрик катался на нем в детстве. Массивная тумба и рты-ящики. Из одного из них кривыми зубами торчали кисти с присохшей на них краской.
Высокие, в человеческий рост, холсты в деревянных рамах, стыдливо прикрытые белой тканью. И я уже не знаю, стыдился ли Эрик мамы или же себя…
Она рисовала… сколько я себя помню. Огромная комната-мастерская, окна в пол, и пылинки купаются в солнечном свете. Мама в некогда белой, а теперь измазанной краской тунике. Волосы собраны в небрежный хвост. На лбу – мазок синей краски. Блуждающий в неведомых мирах взгляд…
Она была потомком Херсира.
Странно, я думала, он будет на нашей стороне в этом противостоянии. Все же Хаук его ищет, и нам бы объединиться, а он сбежал. Струсил? Если сам Первый струсил, то что можем мы?
– Решила прибраться? Да уж, тут на неделю работы хватит!
Я развернулась, не столько напуганная, сколько возмущенная неожиданным и непрошенным появлением. Богдан скалился. Стоял, придерживая отверстие люка ногой, будто оставляя себе путь для отступления.
– Что тебе нужно? – нахмурилась я.
Видеть его не хотелось, говорить – тем более. Разочарование и усталость – не лучшие помощники в беседе.
Он пожал плечами и все же захлопнул люк. И мы остались одни.
– Ты так быстро сбежала. Не очень вежливо – сбегать от гостей.
– От непрошенных можно. Как ты меня нашел?
– Я охотник, забыла? Держал твою жилу. А значит, найду, где угодно.
– Зачем?
Охотник молчал. Рассматривал меня нагло и улыбался.
– Твой мужчина да? – спросил через несколько секунд. Ревности в голосе не было, скорее, интерес. Да и кто я такая, чтобы меня ревновать?
Они называют нас зверушками. И уж точно не равными себе.
– Друг.
Я не соврала. Что бы я ни чувствовала к Владу, пока было так.
– Ты так быстро за ним побежала, что я предположил… – Богдан склонил голову набок и глаза отвел, будто в них я могла прочесть нечто, что он хотел скрыть. – Боюсь, ему нравится другая блондинка. И я его не виню. Она лихо все разрулила с тем чокнутым.
– Полина – жена Эрика, и не советую тебе на нее засматриваться! – ответила я зло. И кулаки сами собой сжались, будто я готовилась защищаться не только словами. Глупая. Слова умеют ранить сильнее кулаков. Богдан упомянул Полину, и я готова расплакаться – прямо здесь и сейчас от бессилия и обиды.
– Ты смешная, когда злишься. Не ревнуй, блондиночка, глупо это. Если бы мне пришлось выбирать себе женщину из зверей, я бы выбрал тебя.
Он еще и издевается! Действительно думает, я ревную его?
– Но тебе не придется, и это радует.
Я отвернулась. Не хватало еще, чтобы он увидел мои слезы. Почему он тут – стоит, разговаривает? Смотрит… Будто ждет, когда можно будет вскрыть мою душу скальпелем.
– Ты со всеми охотниками такая неприветливая? – насмешливо поинтересовался Богдан. Прошелся от люка к сваленным в угол картинам, и теперь мог видеть мой профиль.