Мышцы будто обросли ватой, во всяком случае, подниматься по лестнице было неимоверно тяжело, и каждый шаг давался с боем. Я считала их – эти шаги – цепляясь за перила. И потом, в коридоре. Всего вышло сто шестнадцать, когда я замерла в нерешительности.
И что сказать? Как начать… и вообще… Я никогда толком не умела объясняться.
Испуг перед важным разговором усиливал неуверенность, а лучший способ для девушки исправить ситуацию – знать, что выглядишь ты безукоризненно. Зеркало в этом деле лучший советчик и друг.
Я улыбнулась собственным мыслям и, на радостях, что передышка у меня все же есть, толкнула дверь собственной спальни.
Помню, было слишком темно, чтобы сразу понять. Осознать. И осознанием этим подавиться. Захлебнуться буквально. Опьянеть.
Говорят, что сильная боль отрезвляет. Врут. Она пьянит похлеще выдержанного вина, и, стараясь не упасть, я цепляюсь за стойку двери. Ноготь болезненно загибается, но даже эта боль не способна вернуть меня в реальность. Или реальность в меня.
Мутный воздух рябит, сгущается вокруг сцены. На сцене – кровать. Моя, между прочим, я на ней с юности сплю. С тех самых пор, когда родители решили, что я уже достаточно выросла, чтобы иметь и собственную комнату, и взрослую кровать.
Смятые простыни. Сброшенное на пол одеяло. Чувственные прикосновения… Странно, касаются не меня, а кожа горит. И в горле крик застревает – не пристало воспитанным девушкам кричать от отчаяния.
Они меня не заметили. Не повернулись даже – ни он, ни она. Влад был слишком занят ее шеей, а Эльвира, откинувшись на подушку, прикрыла глаза, и на лице застыло выражение абсолютного блаженства. Густые русые волосы рассыпались и шелком свисали с кровати, опускаясь до самого пола.
И как я разглядела все эти детали в полумраке? А может, воображение многие дорисовало само?
Помнится, тогда подумалось, что я не видела у нее раньше этого комплекта белья. А еще она показалась мне в тот момент до тошноты грациозной и женственной. Странно, ведь до этого я воспринимала ее исключительно ребенком. Я плела ей косички, когда ей было пять. И сидела ночами у ее постели, когда Эля болела. Читала сказки на ночь. Раскачивала качели, и она, подлетая почти к самым небесам, хохотала от детского, искрящегося счастья.
Теперь она тоже парила под небесами. Там, где мне уже не суждено… наверное. Через это я точно не сумею перешагнуть. И момент этот не вычеркну.
Я осторожно вышла и прикрыла за собой дверь. Выдохнула. В голове было странно спокойно и пусто, лишь обрывки мыслей летали хлопьями пепла от остывших пожаров.
Нужно бы подумать о комнатах для прибывших бранди. Позаботиться о полотенцах – их в последнее время катастрофически не хватает. А еще с утра звонил Антон, просил к его приезду просмотреть документы по ближайшему тендеру. Да и Алану я обещала реанимировать старую железную дорогу Эрика.
И… мне есть, чем себя занять. До конца жизни дел хватит. Только зачем? Об этом, наверное, нужно поразмыслить.
С этой мыслью я и поднялась на чердак. И только там, в окружении пыльных картин и хлама поняла, что плачу.
Не помню, когда в последний раз так плакала. Казалось, легкие выйдут горлом – так я рыдала. И кулак в рот сунула, чтобы не закричать. Кричать в тот момент было отчего-то стыдно, я и так унизительно капитулировала на чердак, не хватало еще, чтобы домочадцы выслушивали мои истерики.
– Так и знал, что найду тебя здесь! – послышался от люка торжествующий голос Богдана. Выжил все-таки! Натуральный таракан!
Мысль о том, что он увидит меня зареванной, показалась невыносимой, поэтому я отвернулась и голову опустила, прикрываясь волосами. Жалкое, должно быть, зрелище.
– Эй, ты чего?
Скрипнули петли опускающегося люка, и чердак поглотила почти кромешная тьма. Наверное, не этого эффекта Богдан добивался, но я была благодарна за то, что он отрезал этот пока еще не заселенный людьми кусочек пространства от остальной части дома. Да и слез в темноте обычно не видно. Жаль, звук всхлипов не затереть.
– Ты чего… ревешь, что ли?
Не знаю, как он меня нашел в кромешной тьме – возможно, охотники неплохо ориентируются в темноте, а может, к жертве их ведет благодать. Богдан присел рядом и руку закинул мне на плечо. Она была такой теплой, сильной, что жалость к себе окончательно победила. И через секунду я уже вовсю рыдала на его плече, вытирая слезы о светлую футболку.
– Ну ты это… не реви, слышишь? – Охотник аккуратно погладил меня по голове, словно боялся лишним движением причинить боль или ранить. Глупый. У меня в душе дыра размером со Вселенную. – Я много гадостей говорю, но зато правду, без принятого у вас жополиз… В общем, что думаю, то и говорю. Но я не хотел тебя до слез доводить, честно.