– Антон рад, что вернулся домой. И я рада, к слову. Он – мой близкий друг – единственный из скади, кто всегда поддерживал меня.
– Интересно, почему? – едко поинтересовался Богдан.
Его раздражение забавляло. И ревность – неприкрытая, откровенная – приносила удовольствие. Хотелось ее усилить, довести до абсолюта, до пика, после которого случаются срывы, необдуманные, опасные поступки. Утонуть в этой опасности, отдаться стихии и посмотреть, что же там, за чертой. Сумасшедшая? Наверное. Но я столько лет отказывала себе в безумствах, что капелька не повредит.
– А даже если так, – я откинулась на спинку кресла, – если я действительно нравлюсь ему, какое тебе дело?
– Говорю же, не люблю, когда клеят моих девчонок.
Я провела пальцем по полированной поверхности стола, покрутила между пальцев простой карандаш. Видеть, как Богдан злится, сжимает кулаки и смотрит – пронзительно смотрит только на меня – оказалось верхом блаженства. Богдан должен ненавидеть меня, а он ревнует, и это безумно приятно.
Я подняла на него глаза и невинно сказала:
– Но я не твоя девчонка.
Не помню, как он подошел, как преодолел эти несколько метров довольно просторного кабинета. Помню, как закончился воздух, и грудь обожгло от близости – запретной и такой необходимой. Здесь и сейчас. Границы, о которых я думала несколько минут назад, расплылись кляксой, а всякие «нельзя» стали забавно маленькими, несущественными даже.
Богдан развернул кресло, на котором я сидела, прижал мои руки к подлокотникам, склонился и шепнул мне прямо в губы:
– Вот сейчас и проверим.
Я хотела продолжить игру, но Богдан, видимо, был против. Он резко поднял меня с кресла, одним движением смахнул со стола бумаги, канцелярский набор и небрежно брошенный мной карандаш. А на освободившееся место усадил меня.
Целовался он и правда отлично. На пять баллов. Даже на пять с плюсом, если отбросить присущий мне иногда снобизм. Я даже потерялась немного, забыла, где нахожусь и кто передо мной. Да и важно ли это, когда есть мужчина, женщина и стол… хотя бы стол. На большее мне все равно рассчитывать не приходилось.
«Эрик меня убьет», – мелькнула в сознании последняя трезвая мысль. И канула. Потому что трезвым мыслям нет места, когда ты желанна, когда тебя целуют, и весь мир съеживается, сжимается до размера капсулы, в которую способны поместиться лишь двое.
– Думаю, теперь можно повторить вопрос о том, чья ты девчонка, – шепчет Богдан мне на ухо, и я понимаю правдивость еще одного крылатого высказывания: женщины, и правда, любят ушами. Причем слова, как правило, неважны, главное – тон и тембр голоса.
– Не твоя точно, – дразнюсь, не в силах сдержать улыбки. Его ладони скользят по моим бедрам, и я невольно обхватываю Богдана ногами, прижимая к себе. Хотелось бы не так, а по-настоящему, как и предсказано мужчине и женщине. Сорвать с него одежду, позволить раздеть себя, коснуться горячей кожи, запустить пальцы ему в волосы…
Впрочем, последний пункт в число запрещенных не входил, потому я набралась смелости и исполнила его. Волосы у него были мягкие, шелковистые, что противоречило характеру, но усилило и без того крышесносное удовольствие.
– Играешь с огнем, блондиночка. Но мне это нравится.
Мы оба играли. В любовь без правил. Это как бои без правил, только с поцелуями и объятиями. Главное, итог один – одного из нас в конце ждала смерть.
– Остановись, безумная… – шепнул он, но вопреки сказанному, не отпустил, а наоборот прижал сильнее, и горячая ладонь его проникла мне под блузу и коснулась спины.
– Сам останавливайся, – ответила я, – если хочешь.
– Что ты творишь? – Богдан отстранился и строго на меня посмотрел. Досадно, когда вот так обрывают приятные вещи.
– Можно подумать, тебе не хочется, – надулась я. – Можно подумать…
– Ты умрешь! – резко перебил он. – Если мы продолжим, ты погибнешь. Разве ты не боишься?!
– Что тебя бесит больше: то, что я не испытываю страха, или то, что тебе нравится настолько, что страшно уже самому? Страшно не остановиться вовремя?
Он смотрел на меня – хмурый, растерянный. Совершенно чужой ведь, несмотря на то, что сейчас происходит, ближе друг другу мы не станем, и дело вовсе не в ненависти – Богдан прав, мы не совместимы. А я была уже достаточно взрослой, чтобы перестать верить в долгосрочную платоническую любовь. И это все меняло для нас. Для меня. Я не боялась его потерять, ранить, привязаться – уму непостижимо, привязаться к охотнику! Я просто жила. Здесь и сейчас. Этим днем, этой минутой, мгновением даже – мгновением на грани, когда мы забыли, кем являемся на самом деле.