– Просто вижу. Наблюдаю. Влад, он… – Она замолчала и пригладила полы халата, убирая несуществующие складочки.
– Что? – не выдержала я.
– Такой же помешанный, как и я. На ней. Ты не изменишь этого. Никто не изменит. Думаю, такое навсегда… Кто-то там наверху шутит, вкладывая в людей подобный вид болезни. Неизлечимой, кстати. – Она вздохнула и слабо улыбнулась, будто сама себя в тот момент жалела. – Но с этой болезнью можно жить, в отличие от игр с охотником.
Легко ей было говорить – на ней не было невидимого клейма опрометчивого обещания, данного в порыве… нет, не страсти, истинного безумия. Об обещании я уже жалела. Как и о самом происшествии – будь я в здравом уме, а, что самое главное, в нормальном расположении духа, ни за что бы на такое не пошла. Да что там, у меня бы и мысли не возникло целоваться с охотником, а тем более, просить его подарить мне милость легкой смерти.
Но страх перед Хауком и недавний случай в собственной спальне подкосили меня знатно. И, уложив Алана, я, собравшись с духом, поднялась на третий. Несколько минут стояла перед лестницей на чердак, стараясь отдышаться и понять, что же на самом деле здесь делаю. Люк по-партизански отмалчивался захлопнутой крышкой. Коридор тонул в полумраке и тишине – ясновидцы и сольвейги, которые занимали почти весь этаж, наверняка уже спали. Конечно, ведь утром нам предстояло отправиться за Гарди и попробовать его вылечить. Большой день и все такое.
Лестница скрипит, будто противится противоестественному желанию увидеть того, кого по-хорошему в нашем доме быть не должно. И, когда открывается люк, я вижу его спину и сложенные в замок руки. Богдан стоит и разглядывает картины, которые бесцеремонно вытащил на свет одинокой лампочки под потолком. Пыльные простыни бесформенной грудой лежат у его ног. С видом критика высокого искусства он склоняется к полотнам и вглядывается в детали, будто препарирует.
Мамины рисунки.
Пейзаж, запечатлевший вид из родительской спальни на закате. Персиковое небо и расплескавшиеся по его своду кроны старых дубов, лужайка у дома, брошенный велосипед Эрика на траве…
Набросок портрета отца – схематично нарисованное лицо с широкими скулами, полуулыбка, теплый взгляд. Едва заметный шрам на лбу – он получил его в драке с вождем другого племени. Почти поединок, в котором отец вышел победителем. А мама досталась трофеем.
И мой портрет. Акварель, пастельные тона, пятна солнечного света на паркете. Мне на этом рисунке лет пятнадцать. Я сижу на диване, скрестив ноги по-турецки и читаю книгу. Волосы распущены и вьются. Маме всегда замечательно удавались волосы…
Злость рвется из груди обезумевшим псом.
– Разве тебе давали право их доставать?!
Я захлопнула люк и быстро подошла к Богдану, становясь между ним и полотнами, готовая драться за них до последнего.
– Недурные работы, – не обращая внимания на мое раздражение, заметил Богдан. – Кто автор?
– Мама рисовала. У нее был талант.
– Как она умерла?
Неправильные вопросы. И ситуация неправильная в корне. Я сюда целоваться пришла, а не о прошлом говорить.
Богдан признаков романтического настроения не проявлял, зато любопытство – в полной мере. Что за глупая привычка – лезть в душу?
– Не твое дело!
Наверное, я сказала это слишком резко. Богдан, наконец, отвлекся от разглядывания произведений искусства. Плавно повел бровями и недоуменно поинтересовался:
– Чего ты опять завелась?
– В этом доме нельзя без спроса трогать спрятанные вещи, ясно?
– Ясно, – передразнил он и отвернулся. – Иногда ты бываешь такой стервой.
– А ты… ты просто хам, вот!
– Зря я сюда пришел, – пробормотал он обижено.
– Определенно.
– Знаешь, ты просто невыносима. Сегодня мне показалось, та ты настоящая. Открытая, страстная, живая. С своими страхами. Человечная, что ли. А сейчас…
– Она ушла! – Эти два слова вырываются хрипом. Некоторые вещи лучше не обсуждать, но иногда желание оказывается непреодолимым. Когда перед тобой вываливают твое прошлое и тычут в него пальцем, оно воскресает. Бестелесное, полупрозрачное, но такое четкое, что ты будто сам становишься его частью. Играешь роль себя, которого уже нет, и вновь переживаешь тот самый миг.
Я помню тот день так явно, будто ежедневно пересматриваю в записи. Хрупкое, будто надломленное тело в кровати. Пшеничного цвета волосы на темной наволочке. Закрытые глаза, бледность щек, острота скул – после смерти отца мама сильно похудела. Темные веки и веер ресниц. Отброшенная в сторону рука с зажатым в кулаке кольцом. Отец подарил его матери перед венчанием.