Если прибавить сюда еще Аллу и Иру – а жена Влада в свое время славилась военными подвигами и убила на прошлой войне немало охотников, – появлялась надежда на благополучный исход. Слабая надежда, но лучше, чем никакой.
Я лишь молилась, чтобы им хватило сил защитить Майю…
Эрик верил в жену.
Перед уходом брат обнял меня, хотя он делал это редко – скупость на ласки появилась после смерти мамы.
– Вы справитесь, – уверил он и взъерошил мои волосы.
– Ты совершаешь ошибку, – сказала я, хотя и понимала: напрасно. Когда Эрик так смотрит, он все уже решил и не отступит. Но все же попросила: – Останься.
– Не могу. Охотники выберутся большой компанией, и в их штаб станет проще попасть. У Альрика было много полезных вещиц, они пригодятся нам в противостоянии с Хауком.
Наверное, если бы не последствия, я даже радовалась бы, что Альрика убил сумасшедший фанатик. Он был предводителем охотников, древним манипулятором и вообще козлом. Именно Альрик был зачинщиком прошлой войны, организовал охотников, тонко просчитал стратегию и тактику, избавился от тех племен, которые ни за что не прогнулись бы под него, и запугал остальных настолько, что все хищные планеты согласились поклониться ему, как правителю нашего мира. Однако, радости от бесславной кончины Альрика оказалось ничтожно мало – он единственный сдерживал охотников от нападения на нас и сохранял хрупкий мир. Теперь никто и ничто не убережет от разъяренной толпы убийц.
– Будь храброй, – велел Эрик и поцеловал меня в макушку. Поцеловал впервые с того самого дня, как я умирала на грязном полу в Лондонском штабе охотников с надорванной жилой. Тогда я выжила.
Выживу ли сегодня? Я не настолько безумна, чтобы держаться на энтузиазме и голых лозунгах.
Но Эрику сказала:
– Хорошо.
Влада я обняла сама. Мне вообще по статусу положено – мы с детства близки, и порочные желания легко прятать за дружеской улыбкой. Во всяком случае, долгие годы у меня получалось прекрасно. И до недавнего времени этого хватало.
Сегодня мне хотелось прижаться, втиснуться в него всем телом, сделать что-нибудь неприличное, но я, конечно же, не стала. Я никогда не выхожу за пределы френдзоны, да и мысли у него сейчас все равно не о том. Его мысли и желания я с детства определяла точно. И научилась соответствовать ожиданиям.
Они ушли, и дом опустел. Будто густым туманом, наполнился тревогой и дурными предчувствиями. Тишина раздражала, от периодических шушуканий защитниц разило страхом и отчаянием. В гостиной готовили ритуальные фигурки и подбадривали Майю. Дом пропах воском, сандалом и миррой, от запахов кружилась голова и подкашивались колени. Или то не от запахов?
У Майи, конечно же, получится. Если оставшиеся воины смогут оградить место ритуала, потому что иначе… О всяких «иначе» думать не хотелось.
Глубокое, размеренное дыхание всегда помогало взять себя в руки. И я взяла. Что бы там ни думал Эрик и остальные, я его сестра, и это мой дом. А значит, я сделаю все, чтобы он сегодня выстоял.
Почти единственная радость для меня – Алан, и детские объятия приводят в чувство. Грудь заполняет теплота, она не находит выхода и распирает изнутри, и я просто дышу, прижимая к себе племянника. Светлые волосы, торчащие во все стороны, что делает его похожим на одуванчик. Изучающие льдистые глаза, подбородок с ямочкой – эти черты повторяют черты Эрика, но в остальном… Алан открыт, даже распахнут миру, и мир стелется под его неуверенные пока шаги, раскрывается в ответ, и малыш поглощает его – жадно, неистово. Предполагаю, что Эрик в детстве был таким же, а сейчас… сейчас все изменилось. И, наверное, не стоит об этом жалеть.
– Полина поручила детей мне.
Я и не слышала, когда она вошла. Прокралась кошкой в детскую, застыла у двери. Непроницаемое выражение лица, тонкая линия губ, высокий лоб без единой складочки, светло-серые глаза. В них – пустота.
Ира умела играть в ледышку. Великая воительница, в прошлом – наследница племени митаки, в настоящем – жена вождя атли, она всегда знала свое место. И привилегии, которые это место обеспечивало. Статус. Маски, что к статусу прилагались.
Конечно, она умела их снимать. С Полиной вот… хотя странно, им бы враждовать, а они подружились. Порой ревность женской дружбе не помеха, а теперь им и вовсе нечего делить.