— Она мама матери Бена, — глядит в потолок, вспоминая, — И мама моего отца. Как-то так. — суёт в рот вилку.
— Интересно, — изрекает дед.
— Бен, а ты вот не молчи. Мне о тебе все известно, мальчик мой, — смех мешается с хрипотой, и дедушка замолкает.
Ханна смотрит на меня. Я смотрю на дедушку, а дедушка на Бена, который, в свою очередь, смотрит перед собой.
— О чем известно? — проявляю интерес к сказанным дедом словами. Наливаю себе чистой воды в стакан, чтобы после горячего устранить жжение в горле.
— Ты не видишь, так? — кладёт вилку на тарелку и вытирает губы салфеткой.
Бен молчит. И все мы молчим. Затем уголок губ Бена устремился наверх, и он заявляет, что да. Не видит ничего.
— В этом нет ничего страшного. Я вот тоже одним глазом не вижу. Потерял зрение на правом глазу несколько лет назад. Болезнь... и старый возраст...
— Ты не видишь? — дивлюсь я.
Дедушка никогда не говорил об этом. У меня даже догадок не было. В прошлом году они с папой даже ездили стрелять в уток. Помню даже, как уговаривала их пострелять по банкам. Гуси ведь живые!
Дед тыкает пальцем в правый глаз, мол только этим не вижу. Другой в порядке.
— Почему ты не рассказывал мне?
— Ну, ведь я вижу, Вивиан.
Дед медленно моргает и возвышается к теме слепоты Бена.
Глаза дедушки всегда возглавляли список самых добрых глаз, но сегодня в них была отчётлива видна и скорбь.
— А маму ты свою видел? — голос его на несколько раз понизился. — Папу?
А ведь правда. Я, кончено, знаю, что Бен ничего не видит, но получается он даже не знал глаз матери. Никогда не видел Ханну. Никого из своей семьи.
— Маму видел, но это мимолетно, — тихо говорит Бен. Эти слова я восприняла как удар молнии перед раскатом грома.
Что такое он говорит? Как это видел?
— Виви, да, — лицо Ханны напоминало мне на тот момент лицо человека, что убил однажды, но клянётся завязать.
— То есть, как? — опешив, оборотилась я к Бену, в любую секунду готовая встать и убежать куда подальше от него.
— Виви, все объясню, — тяжёлая рука Бена оказывается на моей.
Я не убрала руку только потому, что меня это действительно немного успокаивало.
— Как ты мог видеть свою мать? — я хотела расплакаться, но ждала, пока он наконец хоть что-то произнесёт.
— Я ослеп в четырнадцать лет. Я не всегда был незрячим, — сказав это, он вдвое крепче сжал мои пальцы в своей ладони, словно говоря шепча мне, что все хорошо, и все будет хорошо всегда.
Пару секунд молча сидела, слыша стук насторожившегося сердца. А единожды моргнув, по щеке поползла трусливая слеза. Мне стало в миллион раз лучше.
— Вы! — обиженно окликнула Ханну и Бена, не сказавшие мне такую важную деталь. — Не смейте больше ничего скрывать от меня! Я хочу знать все!
Ханна чихнула. Опустила голову и стала гоготать себе под нос, иногда прикрывая лицо большущей салфеткой.
— Ты ведь не чихнула! — раскусила я её.
Она сымитировал чих, чтобы не начать ржать надо мной слишком сильно.
— Нет, — выпаливает Ханна, не в силах больше таить, как ей смешно от моего обиженного и злого голоса — смеётся и смеётся, хватаясь за плечо брата.
Дедушка тоже хохотнул. Отстранился от стола, служил руки на груди.
— Ты похожа на лисицу, которой жизнь перестала казаться сахаром! — сказав она это, всех за столом захватил хохот.
В тот вечер Ханна и Бен остались у меня с ночёвкой. С мольбой я упрашивала Бена остаться, чтобы завтра утром не ждать на холоде. Естественно, против моих чар у Бена не оказалось снадобья, и согласился. Ханну упрашивать не нужно было — она хотела остаться.
Тарабаню ногтями по стеклу, отпугивая собаку, готовящаяся помочиться прямо на колесо отцовской машины. Когда пёс подрывается с места, я задвигаю шторки и сажусь на подоконник. Рядом с полу-живым светильником. Ему уже несколько лет, и светит он, можно так выразиться, с надеждой на что-то лучшее.
— Хочу взять это, — заявляет Ханна, вытащив из шкафчика ночную рубашку с красно-желтыми полосами на спине.
— Бери, пожалуйста, — аккуратно отодвигаю к стене светильник.
Спрыгиваю с подоконника и, пару раз подняв глаза в потолок, сажусь рядом с Беном. Беру его руку, а свободной рукой обхватываю шею. Пытаюсь заглянуть в его замечательные глаза. Снова и снова.
— Извини, — без лишнего изрекаю я.
— И за что тебя прощать?
— Ты знаешь все сам.