Я замолчала, закусив губу. Я не готова была к такому напору гадостей. Меня пробила горящая стрела разочарования, и мне было по-настоящему больно, что все вокруг настроены против Бена.
— Для тебя и твоя семья были ничего более, чем камень или столб, — прошвырнувшись взглядом по скатерти, я встала из-за стола и вышла на улицу, захватив с собой хлеб и мясо для собаки, что не доела. И не смогла бы уже доесть из-за комочка горечи в горле.
Закрыла за собой дверь и села на корточки, просыпая слезы на снег.
— Я обещала вернуться, а ты обещал меня ждать, — колеблющимся голоском прошептала я черной собаке, поставив на бордюр тарелку с мясом в томатном соусе. А хлеб скормила псу с руки.
(Продолжение будет)
Глава седьмая
Надавила безымянным пальцем на чёрную клавишу, завершив игру.
— Кто научил тебя играть так круто на пианино? Я думала, что ты у нас спец по книжкам всяким, — Ханна закинула ногу на ногу, схватившись за колено обеими руками. Потом встала и пошла курить в открытое окно, откуда пахло холодом.
Бен лежал на кровати, что-то рисуя в альбоме. Прямо как ребёнок. Это так ему к лицу — вести себя не по возрасту.
— Дедушка научил. Он так обожает классическую музыку, что в молодости даже решил сам начать играть. А когда я родилась, стал учить и меня.
Ханна покивала и выпустила изо рта огромную клубу никотинного дыма, стряхнув пепел на уличный подоконник.
— Бен, а тебе понравилось? — села рядом, вспомнив, как мама отозвалась о нем пару дней назад. Это было ужасно. Нельзя так о людях с минимальными возможностями. Это некорректно — так бы сейчас сказала с сарказмом Руби.
— Ко-не-чно, — по слогам пробормотал Бен, продолжая исписывать альбом.
— Что ты там рисуешь? — поскребла обновлёнными ноготками руку Бена.
— Увидишь.
Ехидной улыбкой ответила на ехидную улыбку Бена, укладываясь рядышком, как кошка, которой вечно холодно.
Смотрела в потолок, который совсем не похож на тот, что в моей комнате. У меня потолок умеет выслушать и белого цвета, а потолок в комнате Бена светло-синий, и он совсем пустой — не выслушает в трудную минуту и ничего не подскажет. Только изливается разными красками от бликов новогодней гирлянды и молчит.
— Его зовут Эрик.
Ханна выбрасывает окурок в окно, пряча пачку сигарет в джинсовую курточку.
— Кого? — закалываю выбившиеся из-под заколки пряди волосы на макушке.
— Моего парня, — Ханна выглядела радостной. Упёрла руки в бока и стояла, пока Бен не отреагировал — он словно глянул на Ханна, показывая палец вверх.
— Что? Ты не веришь мне? — угрожающе обратилась Ханна к братцу. — Все будет иначе. Уже не так плохо, как раньше.
— Я верю тебе.
— Не знаю.
Ханна вздохнула.
— Мне он правда нравится. Он хороший, добрый и... большего не надо, — садится рядом со мной. Кладет руку мне на колено, апатично разглядываю пол, словно сама себе не доверяет.
— Большего не надо, — соглашаюсь я, и тогда Ханна добреет прямо на глазах — стокилограммовый груз сваливается с плеч, на лице выглядывает улыбка.
— Спасибо.
— За что? — спрашиваю я, глядя, как кончик карандаша Бена скользит по бумаге, сопровождаясь скрипами.
— За то, что ты такая.
— Какая?
Ханна надавливает пальцем мне на коленную чашечку, мягко произнося:
— Такая.
Внутри становится тепло. От слов, что я действительно нравлюсь кому-то такой, какой меня создал Господь. Секунды другую я даже почувствовала за собой некую гордость. Интересно, как будут складываться наши жизни? Этот вопрос до сих пор скребёт стенки моей души.
— Портрет Вивиан Блэр, — восклицает Бен, поворачивая блокнот лицевой стороной к нам. На бумаге по-детски нарисована фигура девушки с голубыми глазами и кучерявыми волосами.
— Бен, у меня глаза миндалевидные, а ты нарисовал с голубыми! Скажи мне, с кем ты мне изменяешь, сволочь!
На просторах комнаты, выкраденной в желто-синий цвет, воцаряется хохот, но смех быстро сокращается, принявшись бабушка Ханны и Бена тарабанить по лестнице, жалуясь, что соседи подумают, будто здесь публичный дом открылся.
Вся неделя прошла одинаково: Ханна ходила на свидания, вытягивая волосы; Бен знакомился с новыми фильмами благодаря мне, а мой дом всю неделю был обогащен лицемерием — по ночам мама со стуком входила ко мне в комнату, рассказывая, как здорово жить в Бронксе. И о том, как скучала по своим детям, хотя Теодора обняла максимум раза три за неделю пребывания в нашем доме. Дом именно наш. Дом мамы далеко отсюда. Здесь она в гостях. Так говорила она сама, не я автора этих гнусностей.